ВАСЯ-ВАСИЛЕК

--- Ох ты, Вася-Василек, беззаботный мотылек, — покачивала головой мама, удивляясь легкому нраву сына.

Тот и впрямь порхал, словно бабочка, не утруждая себя ничем. Детей в семье было много, да поумирали, только две сестрички в живых остались. Он будто и не замечал ничего, лишь порой взывал:

Милые родители,

Денег не дадите ли?

А что мать могла дать? Лишь крохи, ибо сама билась как рыбка о лед, малышей поднимая. Отец-то их, не переживший гонений за священнический сан, давно в иной мир перешел. Мог помочь только молитвой.

Вася, оставив мать, уехал подальше. Чтоб не вызвать интереса к своей родословной, выдавал себя за круглого сироту. Даже писем не писал родной матери.

— А-у-у, сынок! — канул в неизвестность.

Став студентом, долго не думая, закрутил роман с Аннушкой — молоденькой вахтершей общежития. Удобно — рядышком, лишь спустись к проходной и свидание обеспечено. Когда же появилась дочка Света, хотел шуточками отделаться, но на студента алименты повесили: дошутился — расплачивайся!

Как-то в институтском коридоре незнакомый паренек мимоходом бросил:

— Зайди в первую комнату.

Сказал и исчез в толпе. Василий подумал: «Может, показалось? Что за первая комната? Зачем?» Потянул день — не пошел. На следующее утро другой парень, в упор глядя, отчеканил:

— Зайди в комнату номер один!

Куда деваться? Зашел. Там некий начальник в штатском напомнил кратенько о текущем моменте, о врагах народа, таящихся даже в соседях по койке.

— Ты же, Василий, рубаха-парень, с каждым по-свойски поговорить можешь. Тебе в любую душу заглянуть ничего не стоит. Нам такие нужны. Время требует бдительности.

Короче говоря, предложили шутнику осведомителем стать, на товарищей и педагогов сигнальчики подавать. Но Вася, какой ни был баламут-балагур, не давал согласия быть предателем. Видно, отец сильно молился за своего непутевого сына.

Да и как друзей выдавать, если даже кто по простоте души что неподходящее скажет? Жили хотя и впроголодь, но одной семьей, вместе по ночам вагоны разгружали, делились всем.

Василия каждый день таскали в ту зловещую комнату. Угрожали из института отчислить «за моральное разложение», сослать, куда Макар телят не гонял. Деньги предлагали, и немалые.

Вася-Василек прикинулся глуповатым:

— Я бы рад, но боюсь вас подвести. Недостаток у меня имеется: как выпью, болтаю без удержу. Ничего не могу с собой поделать, хоть расстреливайте.

Бились-бились да и бросили. Правда, бросили избитым: ночью встретила его группа молодчиков и так постаралась, что он еле до общежития дополз.

После института послали Василия на металлургический завод в один из уральских городков. Там разгуляться негде, все на виду. Клюнул на пельмени и самогон молодушки Варвары. Не заметил, как женили.

Жена-бухгалтер знала, какую ему зарплату начисляли, сколько алиментов удерживали. Остальное сама забирала, расписываясь за него в ведомости.

Первый ее муж сбежал от такой женушки, так у нее уже хватка имелась, как законного супруга при себе удерживать. Костюм его под замком прятала. Не пойдешь же, будучи начальником цеха, без штанов по городу. Когда же дочка Галина родилась, то Варвара еще и запугивать стала:

— Если что, я на тебя жалобу в партком подам, что семью разрушаешь, детей бросаешь. Как миленький с работы вылетишь.

Терпел. В доме, где он оказался, большое хозяйство вели: корова, свиньи, сад, огород.

Василий любил сенокосы, да и дровишек наколоть на зиму было в охотку. Но у тестя все сверх меры делалось. Он суровый был, с ним не пошутишь. Всегда недоволен чем-то, как и Варвара. Она ворчала, что алиментов много высчитывают, хотя дом и так полная чаша. Платьев, пальто вешать некуда, все шкафы, сундуки забиты. Говорит: приданое дочери.

Приходили к нему мысли о матери. Как там она младших сестричек кормит-одевает? Но завести разговор о том, чтобы денег ей выслать, боялся — тут такой шум поднимут, дойдет до особого отдела, разбираться начнут, почему о матери столько лет молчал. Вот и помалкивал.

Неизвестно, чем бы все закончилось, да война началась. Ушел Василий добровольцем на фронт, хотя и броня была как у металлурга.

В часы затишья в памяти всплывали слова отца, как завещание ему сказанные: «Высший смысл во всем ищи. Что бы ни случилось, за все Бога благодари. Он нас к спасению направляет, если мы не противимся».

Некий смысл ему, сыну священника, раскрывался, когда думал о семье своей: женился-то без благословения родительницы и Церкви, по воле своей слепой. Так чего же ждать?

Как молитвы отца его хранили, чувствовал каждой клеткой: пять раз был ранен, а вернулся домой с руками-ногами. Но жена встретила по-своему:

— Что же ты, Вася, ничего ценного не привез? Другие чемоданы с войны понавезли.

Что на это скажешь? Обидно за нее: ничего, кроме цифр, в жизни так и не увидела. Может, эпоха была такая — думать запрещалось.

А Василий, повидав на фронте смерть, на все стал смотреть иными глазами, мысли изменились, другой человек в нем рождался.

Разыскал мать, дочку Светлану, деньги им стал высылать каждый месяц.

Что в доме началось! Битвы, как на фронте. Опять угрозы пошли.

И вдруг тестя паралич разбил. Теща и жена его с ложечки кормили. Омывать приходилось Василию. Тесть грузный мужик был. Его хоть домкратом поднимай. Полтора года лежал без движения. Господь дал время взглянуть на свою жизнь, переменить ход мыслей, но кроме ропота от него ничего не слышали.

После его смерти тещу паралич разбил, да так, что слова сказать не могла, лишь мычала. Василий и за ней, как за малым ребенком, ухаживал, с улыбкой, с шуткой. Она все понимала. Плакала, когда он уезжал в командировки, радовалась, как дитя, его возвращению. Да и он тосковал о ней, думал: «Как там без меня теща?» Подарки ей привозил. И так шесть лет. Может, долг сыновний отдавал?

Только схоронили тещу, паралич жену разбил. Какой-то не то что рок, но непостижимый смысл витал над родом этим. Пути Промысла Божия — тайна великая. Наше дело лишь молить: «Господи, научи меня исполнять волю Твою, а она в любви к Тебе да к ближнему».

Случилось так, что Господь скоро забрал Варвару из этого мира. До последних минут все о приданом дочери беспокоилась. Боялась, что Василий чем-либо обойдет ее. А Василий как только схоронил Варвару, дом на дочку Галину переписал. Она тут же замуж вышла. Сразу новая родня нагрянула, и, быстро освоившись, заявила:

— Вы бы, Василий, себе какую-нибудь комнатку где сняли. Дом-то теперь — наш!

Это было сказано при дочке родимой, а та промолчала, словно и не слышала.

Ну что ж? Пошел Вася на завод, поведал: так-то и так. Выделили ему как фронтовику и ветерану-металлургу двухкомнатную кооперативную квартиру. Благо, деньги были, чем заплатить. Оказался в ней Вася-Василек один бобылек. Решил на новоселье старую любовь, вахтершу Аннушку, дочку Свету с мужем пригласить. Встреча была трогательной, рады были найти друг друга. Все плохое забылось. Решили с Аннушкой одной семьей жить. Обвенчались. И тихая радость пребывала с ними.

Не зря отец-батюшка молился за них, не зря. Да и Василий молился до последнего вздоха. Аннушка ему:

— Ты бы поспал, отдохнул. Он едва слышно:

— Хорошо, хорошо.

Глаза закрыл, губы что-то шепчут. Потом замер. Она подумала — уснул. А Вася-Василек к Богу отошел, молясь.

Борис Ганаго