Нюрина шаль

Нюрина шаль

Алина Дольская

-Давай! Соври что-нибудь!- я стояла перед стиральной машинкой с тазом грязного белья. Поверх кучи футболок и сорочек лежала белая рубашка. Нижний край был испачкан ярко алой губной помадой. Славка, только что вошедший на кухню, застыл на месте, уставившись на красное пятно в форме размазанного сердечка.

-Помочь? - я с силой швырнула таз на пол и села на табуретку,- скажи, что у тебя сломалась машина, и пришлось добираться на работу в переполненной маршрутке. Водитель резко затормозил, одна из пассажирок, сидящих напротив, упала и уткнулась тебе лицом в пах. При этом успела расстегнуть ремень на брюках, вытащить рубашку и вытереть свои губы.
Славка стоял, не шевелясь, и хмурил брови.


-Приблизительно всё так и было, - криво улыбнулся он, поднял рубашку и стал рассматривать пятно, очевидно надеясь, что оно самопроизвольно растворится, - ничего не понимаю. Что за глупые шутки…

-Знаешь, мне это всё надоело…

-Люд, да ты что?! - Славик опустился на стул и вдруг стукнул себя рукой по лбу, - вот стерва!! Нелькина работа! Она мне кофе на рукав пролила за полчаса до совещания у генерального, я на неё накричал, снял рубашку и заставил застирать пятно...

-За дуру меня принимаешь? - перебила я.

Славка встал, обошёл стол и попытался взять меня за руки.
-Милая, ты серьёзно считаешь, что у меня может быть что-нибудь с женщиной, пользующейся такой вульгарной косметикой?

Железный аргумент. Он быстро собрал сорочки, затолкнул их в барабан машины и нажал кнопку пуска. Если бы на рубашке было застирано кофейное пятно, я бы это заметила. В этом месте она осталась бы не проглаженной.

-Люд, - Славик легко приподнял меня и прижал к себе, - давай не будем ссориться из-за твоих глупых подозрений? Мы скоро едем на море! Санька уже маску с ластами с антресолей достал.

Славик обнимал меня, прикасался губами к моим плечам, заглядывал в глаза. Он был красивым, ласковым, умным. Если бы этот случай был единственным! Если бы эту чушь из серии невероятных историй Мюнхаузена я слышала впервые!

-Никуда я не поеду, - спокойно ответила я, отстраняясь от него, - и хватит этих дешёвых спектаклей. Нам лучше развестись. Я устала и от твоей лжи, и от всей этой грязи.

-Ты это серьёзно? - Славик попытался закурить, - я плохой муж? Плохой отец? Ты принимаешь такие решения за три дня до отпуска? Ты сможешь сказать сейчас сыну, что он никуда не поедет, потому, что сходишь с ума от ревности?

Он подошёл к подоконнику и стал выдыхать дым в раскрытое окно. Верхушки старых лип, растущих у нашего дома, были покрыты кружевом жёлтых цветов.

Славик, заложив руки за голову, потянулся. Очертания торса и бицепсов стали резкими, выпуклыми. Я перевела взгляд на его узкие бёдра и подумала, именно это со мной и происходит. Я не должна сходить с ума от ревности только потому, что этот зеленоглазый брюнет с фигурой древнегреческого атлета является отцом моего ребёнка.

-Ты прав. Такие решения сгоряча не принимаются. Нам надо некоторое время пожить друг без друга. Вы поезжайте с Санькой к морю, а я...

Настойчивая телефонная трель прервала меня на полуслове, механический бесцветный голос назвал номер абонента. Мне звонила бабка Нюра, слышать которую я была несказанно рада. Я вышла в прихожую и подняла трубку:

-Нюра, здравствуй! Нюрочка, как хорошо, что ты позвонила...

-Ты что, плачешь? - строго спросила Нюра, даже не поздоровавшись.

-Нет, тебе показалось, - сказала я, вытирая ладонью слёзы, - Нюра, я приеду к тебе пожить? Можно? Мне дядя Олег звонил. Просил посидеть с тобой. У него непредвиденная командировка. А у меня...

Нюра помолчала. Я представила, как бабка медленно перекладывает трубку к другому уху, освобождая руку для сигареты.

-Ты что, Нюра, опять куришь?

-Я - Нюра уже почти целый век. И нечего приезжать. Некогда мне тут с тобой.

-Чем же ты занята?

-Умирать собралась… - Нюра сообщила об этом недовольным голосом, как о досадной необходимости вынести мусорное ведро.- Водочки привези!

-А без водочки нельзя умереть? - спросила я. Врачи прочили ей скорую кончину ещё лет десять тому назад и категорически запретили курение и алкоголь. Она покуривала и пропускала по пятьдесят грамм перед обедом, бессовестно пользуясь тем, что близкие не могли ей отказать. Старясь угодить, несли ей тайком всё то, чего единодушно решили лишить на семейном совете. Кто тащил любимые сигареты, кто маленькую бутылочку беленькой.


Престарелая бабка была моей дальней родственницей. Летом её внуки, мои троюродные братья и сёстры, переезжали на дачу, а она оставалась с дядей Олегом в пятикомнатной квартире, из которой почти не выходила.

Бабка Нюра была им не родной. Воспитала и вырастила троих приемных детей, пятерых внуков, схоронила четырёх мужей и не желала знать своего возраста.

Она была маленькой худенькой старушкой, сохранившей ум и память, но из-за болезни ног редко поднималась с кровати. В нашей родословной, благодаря ей, появилось столько новых ветвей, что многочисленные сводные братья и сёстры сами затруднялись объяснить, кто кому кем приходится.


Овдовев в очередной раз, Нюра безропотно бралась за воспитание какого-нибудь народившегося чада. К родным детям своих мужей относилась с любовью и заботой. А поскольку приходилась собравшимся за одним столом и «мамой», и «свекровью», и «тёщей», и «тётушкой», и «бабулечкой», то после очередного внушительного юбилея её стали звать просто Нюрой.

Просто Нюра была гораздо больше, чем главой семьи. С таким уважением, трепетом и любовью, с какими мы относились к ней, относятся муравьи и пчёлы к своей королеве.

Нюрина болезнь периодически давала осложнения, трижды врачи советовали готовиться к худшему. Трижды Нюра после очередного кризиса открывала глаза в палате, где стояло человек пятнадцать перепуганных потерянных родственников, и неизменно сердито задавала один и тот же вопрос:

-Кошку кормили?

Кошками Нюра называла всех своих полосатых и пятнистых животных, которым находилось место в просторной прихожей её квартиры. Животные периодически менялись, умирали от старости или терялись. Дети приносили в дом новых. Вместе с половичком и мисочкой для еды к ним переходила кличка «Кошка».

-Чего носами хлюпаете? Выгляжу неважно? На себя б посмотрели…- раздавался в палате её тихий насмешливый голос, -да не умираю я, не умираю. Передумала.

Все облегчённо вздыхали, бросались к ней. Кто-то начинал рыдать от счастья, кто-то пытался загородить дверной проём от возмущённых врачей, спешащих выяснить, зачем пустили толпу к умирающей?! Начиналось очередное цирковое представление, в котором были счастливы все: и взрослые, и дети. А Нюра закрывала глаза и что-то шептала себе под нос.

В один из таких счастливых дней я была рядом и, опустившись перед кроватью на колени, наклонила ухо к её губам, пытаясь разобрать слова молитвы, которую, наверное, она читала.

-Вот балбесы! Послал же Бог родственничков!- недовольно шептала она,- сейчас опять всю больницу переполошат! Нашли, чему радоваться. Тьфу ты, аж смотреть противно…
***


С Богом отношения у Нюры не сложились. Это была единственная странность бабки, которую мы не понимали. Все прекрасно помнили о её сложной судьбе, начавшейся до революции и искорёженной войнами, голодом и сталинским режимом. Может быть она оставалась верна своим атеистическим убеждениям, навязанным ей в юности. А может быть у неё, женщины, с мощным материнским инстинктом, просто были свои счёты с тем, кто не дал ей собственных детей.


Нюра спокойно относилась к тому, что дети и внуки крестились в церкви и старались соблюдать религиозные обряды. Но икон дома не держала. В том месте, где обычно их помещают, у Нюры висели фотографии в рамках. Умерших родителей. Мужей. Детей. Внуков. Родственников. Друзей. Кошек.

-Нюра, а почему здесь нет твоей фотографии? - спросила я, помогая подняться ей из инвалидной коляски (мы только что пришли с прогулки).

-А здесь только те, кого люблю…

-А себя не любишь? Ноги сухие? Садись на диван, сейчас плед принесу, и молоко с мёдом подогрею…

-Ты сама-то ела, Людка? Весь день хлопочешь возле меня. Что я, дитё малое? Ступай…

-Нет, Нюра, никуда я не пойду. Славик с Санькой на море уехали. У меня отпуск целый месяц, пока твои грядки копают, будешь меня развлекать. Мне одной дома сидеть скучно. И от молока не морщись. Когда я маленькой была, помнишь, как ты мне его в кровать приносила? И приговаривала: «Деточка-конфеточка, звёздочка моя, дам тебе, любимая, кружку молока…».

Нюра довольно крякнула. Она не позволяла нам откровенно намекать о её немощности и строго пресекала любые попытки облегчить свои страдания. Посторонним людям, не знавшим её, Нюра казалась грубой и сварливой старухой.

Она действительно была своенравной и никогда не пыталась кому-нибудь понравиться. Мы же её обожали и ревновали к соседям и знакомым. Во время семейных торжеств к тому месту, где она усаживалась, начинали щемиться, гремя стульями, все от мала до велика. Всем хотелось сидеть, именно, рядом с ней.


К ней шли поговорить по душам и спросить совета. Не имело значения, о чем шёл разговор: о желании одного из сыновей подать иск в суд на проворовавшегося партнёра, намерениях падчерицы избавиться от нежелательной беременности или раскаяниях правнука за стёртую в дневнике двойку. Чужие секреты навсегда оставались за закрытыми дверями её комнаты.

-А ты чего с ними на море не поехала? Охота тебе со старухой сидеть?

-Боишься, на двоих водки не хватит? - пошутила я, надевая ей шерстяные носки, - поговорить мне с тобой надо. Развестись хочу со Славкой. Он мне изменяет…

Нюра пригладила выбившиеся из-под гребня пряди седых волос. Расправила на коленях складки мягкого пледа. Положила поверх него маленькие, исчерченные сотнями темных морщинок руки.

-Вот тебе и раз. Кто б мог подумать…- Нюра посмотрела на меня с такой болью и отчаянием, что я пожалела, что взваливаю на неё свои проблемы, - и давно?

-Думаю, давно. Он у меня такой красивый, бабы ему сами на шею вешаются…

-Да я не про Славку! Водку давно пьёшь?

-Нюра! - нахмурилась я, - что за чёрный юмор? у меня трагедия! Семья рушится! А ты боишься, что я твою водку выпью! Вот скажи, как жить с этим?
-Это ты думаешь, что трагедия. Баб, которые вешаются, так их всегда вокруг пруд пруди.

Вот тех, на ком дом держится, мало. Но разводиться и своими руками кому-то своего мужа отдавать… тем более, мужа хорошего, заботливого, работящего, - Нюра тяжело вздохнула, - так это надо быть полной дурой. Вот это трагедия.


Я прилегла на диван и положила голову ей на колени, пока это место не заняла Кошка. Нюра мягко провела рукой по моим волосам. И мне стало хорошо и спокойно.

-Думаешь, это легко? Терплю, терплю, но во мне, словно, ком разрастается. И душит так, что вздохнуть больно. Моя ревность живёт отдельно от меня. Вырывается наружу, как джин из бутылки. И такое вытворяет, что места для любви не остается, одна злость. И желание отомстить ему той же монетой, чтоб мучался и страдал. Я ведь если захочу, у меня столько мужиков будет! Только свистни!

-Так скатиться никогда не поздно, деточка. Водку ты уже хлещешь…

-Издеваешься? Никогда не могла понять, когда ты шутишь, когда говоришь серьёзно. Нюра, а ты своим мужьям изменяла? - приподнялась я. Кошка, сидящая рядом с диваном и нервно подёргивающая хвостом, явно давала понять, что собирается запрыгнуть на колени Нюре, отвоевав своё излюбленное место.

-Как можно? Если любишь человека, сердцем-то привязываешься. И не нужен никто больше. Видела, может, в лесу, когда два дерева рядом друг к дружке прирастают, корнями сплетаются. Отруби одно, второе сохнуть начнёт. Это деревья. А что про людей говорить.

Нюра замолчала и принялась гладить соскучившуюся Кошку, наконец-то допущенную на хозяйские колени.

Четырежды Нюрина душа прирастала к душе любимого. Четырежды непризнаваемый ею Бог разрубал эти сросшиеся корни. Четырежды Нюра падала замертво, узнав о кончине супруга, и отказывалась жить дальше. А потом находила в себе силы подняться и начинать всё с начала.

-Ты их всех любила? Всех четверых?
Она пожевала сухими губами, задумалась, хитро сощурилась.

-Это они меня любили! - и наклонила голову к Кошке, пытающейся что-то мурлыкать старухе в ухо. - Никому я твою кильку не отдам, не волнуйся. И Людка твою рыбу не съест. Сиди спокойно.

-Нюра, нельзя всех любить одинаково. Был же у тебя кто-то особенный, самый- самый…

Она тяжело вздохнула. Поправила гребень. Потрогала руками воротничок ситцевой блузки, подобранной в тон шерстяному полуверу.

-Был. Последний, Андрейка, красавиц, хохол. Да ты его застала, помнишь, наверное? Вот гад, крови мне попил. Из дома убегал, как кобель некормленый. Влюбчивый был. Бывало, спутается с кем, так две недели от него ни слуха, ни духа. А потом приползает…
***


…Дядю Андрея я не помнила. Зато мать, жившая в молодости одно время у Нюры, часто вспоминала эти ставшие притчей во языцех семейные спектакли. Рослый плечистый Андрей и в пятьдесят девять был орлом. Кареглазый, улыбчивый, с ямочкой на волевом подбородке. Волосы чёрные вьющиеся, с лёгкой сединой. Весельчак, балагур, любитель пропустить рюмочку, но непременно, за прекрасных дам. Мастером был отменным. Любую, даже сложную технику чувствовал, как пальцы на своей руке. Отбоя от клиенток не было. Особенно, одиноких.


Периодически дядю Андрея пыталась увести из семьи какая-нибудь Глаша или Даша. Нюра переставала есть, сутками стояла у окна и тихо выла. Дядя Андрей с головой бросался в новый роман, но через неделю другую неизменно оказывался на пороге своего дома, стоящим на коленях.

Кто-нибудь из детей обнаруживал блудного отца и сообщал новость Нюре. Она немедленно начинала приводить себя в порядок, усаживалась в кресло, брала в руки крючок и почему-то начинала вязать какую-то нелепую красную шаль. Ни до, ни после она никогда не брала в руки это вязанье.


Дядя Андрей, не вставая с колен, проползал из прихожей в зал и начинал что-то тихо говорить. Что именно, никто не знал, Дети деликатно закрывали за ним дверь, оставляя родителей наедине. Через час он понуро шёл в ванну мыться, надевал чистую одежду. Нюра с появившимся на щеках румянцем накрывала стол. Идиллия продолжалась несколько лет, а потом всё повторялось.


Повзрослевшие дети внесли изменения в ритуал возвращения Андрейки. Обнаружив отчима стоящим на коленях после очередного загула, они сначала отправляли его принять ванну, приносили свежее бельё, а потом допускали к Нюре, неизменно вязавшей бесконечную красную шаль.

Было непонятно, почему дядя Андрей, у которого часто находились более выгодные партии с состоятельными молодками, неизменно возвращался к своей Нюре. Ещё большей загадкой оставалось для нас то, почему Нюра, угасающая как свеча после его очередного ухода, каждый раз снова прощала его.

-Нюра, я всё спросить хотела. Не рассердишься? Мне мать рассказывала, ты всё время вязала что-то, когда мирилась с Андреем. И не позволяла никому это вязанье в руки брать. До сих пор в комоде прячешь. Натка говорила, ты этим вязаньем мужа к себе привязывала. И знаешь мол, разные заговоры приворотные. Может мне для Славика скажешь?


Натка была родной дочерью дяди Андрея, которая переехала к ним жить, когда бывшая жена красавца-хохла, сбежавшая от мужа, спилась и оказалась в лечебнице для душевнобольных. Три её сводных брата, доставшиеся Нюре от предыдущих мужей, могли часами рассказывать удивительные истории о том, как мачеха поднимала их после болезней, не обращая внимания на неутешительные прогнозы врачей. Внуки, которым посчастливилось быть отданными Нюре на воспитание, никогда не кричали по ночам, хорошо ели, рано начинали говорить и ходить, опережали по развитию своих сверстников.

Нюра задумалась, недовольно дёрнула плечами:
-Заговоров не знаю. А вязать начинала, чтоб Андрей не видел моих слёз и дрожи в руках. Слезами разве мужа удержишь?

-А что он тебе говорил каждый раз, когда стоял перед тобой на коленях?

-Не помню, я всегда внимательно петли в этот момент считала.
-Нюра!!

-Да правда, нарочно самый сложный узор выбирала, чтоб нельзя было отвлечься. Заканчивала очередной фрагмент и улыбалась ему, гаду ползучему.

-Ну, ты даёшь! Вся семья голову ломает над тем, что он тебе такое мог говорить, что ты каждый раз счастливая из комнаты выходила…

-Людка, да что он мне мог нового сказать-то? Вот и теперь, кобелина, где-то опять бегает, - вздохнула Нюра,- вторую ночь всех их вижу, приходят ко мне, зовут. Только Андрейки нет. А я уж его подожду… Он этой шали красной так на моих плечах ни разу и не увидел. Как и слёз моих бабьих.


-Ты что такое говоришь? Кто приходит?
-Мужья мои. Пора мне... на этот раз действительно пора...

-Не пугай меня, а? - я обхватила бабку за плечи. Холодные серые глаза смотрели на меня печально и внимательно. В них была какая-то отрешённость и покорность, но эта еле уловимая грусть не показалась мне тягостной.


…Последний и самый любимый муж Нюры умирал у неё на руках. Почти полгода она не спала по ночам, сидя возле его кровати. Однажды дядя Андрей пришёл в себя и, увидев в её руках крючок и красную шаль, заплакал:


-Я одной ногой в могиле стою, Нюра, а ты мне всё о моей вине напоминаешь. Хочешь, чтоб я и на том свете места себе не находил?

-Ну что ты, Андрей, что ты,- Нюра принялась поправлять подушки мужу, - на том свете тебе за эту шаль многое простится. Многое.
Он перехватил её руку, прижал к своему лицу и застонал.
***


Ночью я проснулась от странного шороха. Повернулась на другой бок, прислушалась. Из дальней комнаты раздавалось тихое бормотанье. Я встала, прошла босиком по длинному коридору и увидела узкую полоску света из Нюриной комнаты.


Бабка стояла на коленях перед своим "иконостасом" и била поклоны. Я хотела броситься к ней, но неведомая сила приковала меня к месту, лишив способности говорить. Я, словно онемев, замерла перед дверью, прислушиваясь к её словам.


-Ты уж прости меня, Василий, - Нюра коснулась лбом пола, - за то, что не вернулся с финской. За то, что забрали тебя из-за свадебного стола. За то, что не долюбить, не доласкать тебя не успела.

С пожелтевшего старого снимка в пространство безразлично смотрел молодой безусый парнишка с курчавым чубом над высоким лбом. Василию было девятнадцать, когда под его левую лопатку с хрустом вошёл холодный штык.

-Я ведь, Василий, от тоски руки на себя наложить хотела. Так меня Иван с петлёй на шее и снял. Пришёл за молоком для годовалого сына, а я только табуретку от себя оттолкнула.
С Иваном – то нас беда свела. Год неурожайный выдался, я мать похоронила, он-жену, Лиду, подружку мою. В город на фабрику мы подались. Ивана мастером назначили. А я хворать стала сильно, на стройке застудилась. Так Иван от меня не отходил. А уж потом, такая у нас любовь началась, ни часа не могли друг без друга.


Нюра подняла голову и повернулась в сторону портрета, с которого на неё смотрел человек с открытым приветливым лицом, в военной форме.

-Ванечка, дружок мой ненаглядный. Виновата я перед тобой Ванечка. Дочь тебе, как обещала, родить не смогла. Мёртвой девочка вышла. Но сына твоего спасла. Алёшка-то наш теперь…большой человек. Сам руководит заводом, который ты строил. А первенца своего в честь тебя назвал. Такой сорванец! А блины тонкие ест, как ты любил, прямо со сковороды.

Второй Нюрин муж Ванечка ушёл на войну добровольцем и погиб в 41-ом при взятии безымянной высоты. Получив похоронку, она потеряла сознание, а пришла в себя в акушерском отделении больницы. Врачи сказали, что сохранить ребёнка не удалось.


…Нюра медленно поднялась, осторожно переставляя непослушные ноги, подошла к комоду, взяла в руки снимок в деревянной резной рамке. Любовно провела по нему рукой:

-Афанасий Никитич, мой генерал. Что-то ордена твои запылились, или мне показалось? Помнишь, парад Победы и танцы в нашем клубе? Сколько девчонок молодых на тебя засматривалось, а ты вот к нам с Алёшкой прикипел. Семья твоя во время эвакуации под бомбёжку попала. Говорил, Алёшка тебе пропавших сыновей напоминает. И предложение мне делал, разрешение у него спросив? Я ведь их тогда по детским домам два года разыскивала, твоих Юрку с Олежкой. Тайком от тебя, боялась, что не получится.


А как ревновал меня, помнишь? С работы встречал, называл вишенкой? Как в Москву ехать на повышение отказался, пока квартиру большую нам не дадут? Чтоб забрать сразу всех детей? Ты прости, родной, не знала я про твои осколки под сердцем. Спорила всё с тобой. Не берегла. А ты старался всё время быть рядом, зная, что мне рожать пора.

Мне потом врачи как сказали, что этот проклятый осколок повернулся, и операция уже не поможет, я дитё скинула. От испуга. А когда с почестями военными тебя хоронили, Юрка с Олежкой с двух сторон на руках повисли. Ни на шаг меня от себя не отпускали. Боялись, глупые, что я их обратно в детский дом отвезу. Олежка- то твой теперь - военный врач. Операции на сердце делает. А жениться дурачок, не хочет. Говорит, вот если бы такую, как ты, Нюра, встретить.


Нюра поднесла снимок к губам.

-Дольше всех по тебе, Афанасий, траур носила. Даже к рюмочке пристрастилась. А однажды, как снег на голову,- Андрейка. И моложе меня, и красивый, и бесшабашный, и весёлый, и на все руки мастер. Приехал из Киева к нам работать. Только я в его сторону не смотрела. По тебе тосковала, да и куда мне с такими хвостами? А он голову потерял, каждый вечер с цветами к порогу. Вот мои хвосты собрались все как-то втроём Алёшка, Юрка и Олежка и решили его отвадить, избили до полусмерти.

А мне потом пришлось его выхаживать. Я днём раны залечиваю, а он ночью бинты срывает, чтоб подольше кровоточили. Пока «лечился», всё в доме перечинил, с мальчишками подружился. Увидели они, как он ловко с инструментами обращается, сами к нему потянулись. Особенно Юрик, его всегда к технике тянуло. Это благодаря Андрею он конструктором стал. Самолёты теперь строит. Андрей всех их любил, как родных. Ласковый был, да жалостливый.

Бывало, приду с работы, уставшая и сердитая, а он нам две сковороды картошки нажарит. Хрустящей, с корочкой. Огурцов с помидорами порежет в миску, маслом заправит. Селёдочку разделает, хлеба ломтями наломает. И всё с шутками-прибаутками, играючи. У меня самой рука к шкафу с графинчиком тянется. И так с ним всегда было легко и весело, что петь хотелось. Вот ведь человек какой был, такие страдания мне причинял, а уйдёт, и сразу темно и тихо становилось. Возвращался, и снова светило солнце.


Нюра поставила на место снимок Афанасия Никитича. За её спиной виднелся портрет дяди Андрея, написанный художником. Смеющиеся счастливые глаза красавца-хохла смотрели поверх Нюры в полумрак комнаты, освещаемой ночным светильником.

-Чего смеёшься? - сердито спросила Нюра, не поворачиваясь, - хорошо там тебе, без меня? Никто не пилит, не ругает. Может, снова себе молодку нашёл? Ты у нас по этой части ходок! И не ревную вовсе. Да нужен ты мне больно, кобель проклятый. Спасибо скажи, что я твоих зазноб с кладбища не погнала, когда хоронили тебя. Сбежались со всей округи, дуры бесстыжие. Я каждой в руки поминальный пирог протягивала, как чувствовала, напекла втрое больше, чем надо. Нет, не хватило.

А ты чего радуешься? Мы теперь все годовщины встречаемся. Тебя поминаем. И ни одна слова плохого не сказала, так любили. Я? А что я? После тебя ко мне Матвей, сосед по даче, сватался, овдовел, дети разъехались. Говорит, приходи, Нюрочка, старость доживать вместе будем. А я как подумаю, придёшь ты домой, а меня нет. Будешь так стоять на коленях вечность, не зная, что я тебя, дурака, давно простила. Не прощу только, что с собой не взял. И не плачу я вовсе. Так, в глаза попало что-то. Какая шаль? Красная? Уже давно довязала. Хочешь, посмотреть?

Нюра замолчала, встревоженно всматриваясь в темноту. Я поняла, что не имела права находиться здесь и медленно пошла в свою комнату. Заснуть больше не смогла. Думала о Нюре. О её судьбе. О её способности прощать. О тех уроках любви, которые она преподносила нам, отдавая себя без остатка своим близким.
***


Утром я сварила ей молочную кашу, положила в тарелку творог со сметаной и, поставив на поднос, понесла в спальню. Нюра просыпалась очень рано и часто снова засыпала после завтрака.

Она сидела в той же позе на кровати, в которой я оставила её, и дремала. На её плечах была накинута огромная шаль, спускающаяся ажурными кружевами на пол, как тонкое гипюровое покрывало.

Я поставила поднос на столик и опустилась перед ней на колени, не в силах отвести взгляда от такой красоты. Сложный замысловатый узор по краям напоминал лепестки закрытых цветов, похожих на свечи.

-Нюра…. - заворожено произнесла я, - неужели это творение рук человеческих?
Нюра приподняла веки и гордо ответила:

-Он даже не заметил, что у меня больные ноги. Я их прикрыла шалью.

Я осторожно потянула за край, стараясь рассмотреть основной рисунок, и когда увидела его целиком, замерла. Мне стало нечем дышать. Я сделала несколько глубоких вздохов, почувствовала, что теряю дар речи.

С Нюриной шали на меня смотрел скорбящий лик Иисуса Христа. Изображение Спасителя было настолько правдоподобным и точным, что по моим щекам потекли слёзы. Создать такую рукотворную икону мог только глубоко верующий человек, получивший на это благословение свыше.

-Нюра, ты помирилась с Богом? - зачарованно спросила я, - «кто много любит, тому многое прощается»?


Нюра не ответила, посмотрела сквозь меня и кому-то кивнула.

-Иду…иду… - шепнула она, на несколько секунд неестественно замерла, и, тяжело вздохнув, уронила голову. Голубая выпуклая венка на её виске перестала пульсировать. Часы на стене остановились. В комнате стало непривычно тихо. Мне показалось, за моей спиной пронёсся легкий ветерок. Будто несколько пар рук одновременно протянулось к ней.

Теперь она могла встретиться с ними со всеми, со своими умершими мужьями. И с самым любимым, который и после смерти стоял на коленях и просил у неё прощение.