Не отпускай моей руки. Роман. Часть 23.

23. Не бойся, я с тобой
Алина Дольская

Андрюшка купил импортную инвалидную коляску. Врачи не стали препятствовать выписке Олега из больницы. Они сказали, сделали всё, что было в их силах. Он был уже неплох.

Разговаривал и даже шевелил пальцами рук. Переломы ног срастались правильно. Стали восстанавливаться естественные функции организма. Вернулась способность ощущать собственное тело. Это было таким счастьем.

Период реабилитации мог затянуться на неопределённое время. Но Андрюшка предложил мужу заниматься по индивидуальной программе, разработанной Денисом. Это было удобнее делать дома, где у них был оборудован маленький тренажёрный зал.


Когда мы вывезли его в коляске из здания больницы, был чудный морозный день. Олег зажмурился. Не от яркого солнца и блеска переливающегося снега. Во дворе стояло около сотни его учеников и друзей, которые одновременно стали подкидывать в небо шапки, бейсболки, кепки.

Воздух взорвался от оглушительного крика приветствия. Мне стоило большого труда отбить его у орущих фанатов, которые пытались поднять коляску на руках.

А та симпатичная брюнетка, которая падала в обморок, увидев Олега, снова расплакалась.

Да это любовь! Мог бы выбрать мне в соперницы кого-нибудь постервозней. Хотела разозлиться на неё и не смогла. Такое неподдельное горе в глазах девчонки было.

Столь глубокие и искренние переживания не характерны для мелких интрижек. Девочка с надеждой смотрела на Олега и таяла, как свеча. А он усиленно искал кого-то глазами в толпе, не обращая на неё внимания. Ну, дай мне шанс, посмотри в её сторону. И обещаю, дома снова переломаю тебе кости. Лично.


-Мам, ты что в стороне притаилась, - Андрей взял меня за локоть, - разве не видишь, батя тебя зовёт.

«Машенька-а…» - шептали его обветренные губы. А глаза, отыскав нас с Андрюшкой, поверх сгрудившихся вокруг него спин и плеч, потеплели, засияли.

Я перевела взгляд в сторону брюнетки. Та стояла, сникнув, белее полотна. Умная девочка, всё правильно поняла.

Олег действительно начал заниматься по индивидуальной программе под присмотром Андрея.

Сын измерял давление и пульс, следил, чтоб тот не увеличивал нагрузки. Они делали это за закрытыми дверями, чтоб я не слышала стонов. Мужа изматывали сильные боли. После длительной неподвижности и бесчувственности тела, это был сдвиг в лучшую сторону. Но мы не могли знать, как долго продлится такое состояние. Он переживал это по-своему и часто замыкался в себе.

Я вызывала на дом парикмахера и маникюршу, которые возвращали ему былой шарм и ухоженность. Но Олег оставался недоступным. Я понимала, муж болезненно переносит не только свой недуг, но и половое бессилие, сопутствующее заболеванию.

Он стал по ночам убирать свою руку из моей ладони, жалуясь, что у него затекают пальцы.

Становился раздражительным и вспыльчивым. Срывался на мне по пустякам. И моему терпению пришёл конец. Я схватила с тумбочки листы, чтобы «выпустить пар» и вдруг увидела несколько исписанных его почерком. Неуверенным и изменённым. К пальцам рук возвращалась былая чувствительность.


13 января
«Жалость, это не любовь!! Я больше ей не нужен. Что я могу дать этой нежной сладкой девочке? Пока я валялся в больнице, она продала свои бриллианты. Ни словом не обмолвилась, что в доме нет денег. Тянет эту непосильную ношу молча. Терпит. Мне ни слова. Будто я уже не мужик. А ночью слёзы глотает, думает, что я сплю. За что это ей всё»?


Он не успел это порвать. В мусорном ведре валялись клочки такого же письма.

Ночью мы снова лежали в разных концах кровати. Я знала, все мои попытки прижаться к нему, он воспринимает болезненно. Ласки только усугубляют ситуацию. Ему нечем было ответить на них. Я щадила его уязвлённое самолюбие и этим делала только хуже.

Ну, нет уж! Не в этот раз! Я долго могу терпеть. Но всему есть предел.

-Чёрт! - вскрикнул Олег и включил светильник на своей прикроватной тумбочке - Что это?

Рядом с его подушкой лежал замороженный бройлерный цыпленок. На целлофановой упаковке было написано: «Он не мог заниматься любовью. Поэтому охладел к жизни. Но если бы у него были пальцы или язык…».

Олег рассмеялся. Отшвырнул в угол замороженного цыпленка и примирительно сказал:

-Как тебе не стыдно, Маша.

-А тебе? Когда ты в последний раз меня целовал?
-Я думал, тебе это будет неприятно.

-Ты хотел сказать, ты боялся, что мне будет этого недостаточно?
-Боялся.

-Поэтому терзаешься сам и мучаешь меня? А кто обещал заниматься любовью со своей женой, когда говорил о свадьбе? Давай занимайся! Я хочу!! Хватит дурака валять!! Доктор сказал, что пальцами тебе шевелить можно. И если ты меня обнимешь, ничего страшного не случится.

Он протянул руку и погладил мою щеку. Снова рассмеялся.

-Нет, ты точно чокнутая. Иди ко мне.

-Если обещаешь один долгий и страстный поцелуй.

-Два. Встречных и ответных.

-Три!!

-Торгуешься? Я тебе сейчас устрою бройлерного цыплёнка!

Поцелуй получился длиной в целую ночь. Я так по нему соскучилась, что он не посмел остановиться. И ласкал меня. Не так как прежде. Нежнее и бережнее. Чем легче и быстрее я получала удовольствие, тем ненасытнее становились его прикосновения.

Я узнавала своего мужа.
Запах любимого тела, возбуждённый шепот, и то, как он замирал, если слышал мой стон.

Обессиленная и удовлетворённая, я заснула у него на плече. Ничуть не заботясь о том, что проявила высшую форму эгоизма. Его рука немедленно нашла мою ладонь. (И пальцы не немели!) А утром я услышала слова, которые он так давно не произносил вслух: «Девочка моя милая, какая ты сладкая. Я так люблю тебя».


Следующее письмо я не поленилась собрать по кусочкам, вытащив из мусорного ведра. Оно того стоило.

17 января
«Дурак! Идиот! Как я мог думать только о себе? Носился со своим половым бессилием, как с писаной торбой. Себя жалел! Её изводил. Эта девочка мне вчера такой урок преподнесла. Просто получала удовольствие, а я сходил с ума от счастья. Это было таким наслаждением, знать, что её нежное тело мне всё еще подвластно. Что я могу заставить её истекать соком, как спелый персик. И пить его, наслаждаясь. Люблю безумно. Сильнее, чем прежде. Моя! Только моя! Никому не отдам!»


Ну вот, наконец-то. Лёд тронулся. Не представляла, что замороженная курятина так полезна для здоровья. Эти несчастные бройлеры достойны быть захороненными с почестями у кремлёвской стены.



В день, когда Олегу сняли гипс, мы устроили маленький семейный праздник. Он продолжал разрабатывать ноги. Но о возвращении былой чувствительности говорить было рано. Андрей освоил методику лечебного массажа. Но с инвалидной коляски муж так и не поднялся. Сломанную и зажившую ногу он не чувствовал. Возобновились боли в позвоночнике.

Диагностика организма выявила новое, более серьёзное заболевание. Через неделю Олегу резко стало хуже. Настолько хуже, что он попросил меня спать в зале, чтобы я не слышала, как он скрипит зубами. Моё место занял Андрюшка. Над нашим домом стали сгущаться тучи, а дни превратились в сплошные сумерки. Я была на грани нервного срыва. Одна беда за другой, это уже слишком.


Меня вызвали к врачу, именитому профессору, который лично наблюдал Олега с первых дней болезни. Последние анализы и исследования оказались неутешительными. Автор научных статей и передовых технологий в лечении, поставивший на ноги не один десяток безнадёжных больных, снял очки и отвернулся, прежде чем произнести эти страшные слова: «Мне нечем вас порадовать. Вашего мужа поддерживают только лекарства. Без них он уже не сможет».


Он что-то ещё объяснял, раскладывая передо мной бланки с ответами и заключениями. И напомнил, что в его институте уже готова отдельная палата для Олега Валентиновича, оборудованная на денежные средства, поступившие от бывших учеников и друзей. И я могу привезти мужа хоть завтра. Только здесь, когда болезнь начнёт прогрессировать, ему окажут профессиональный уход.

-Уход? - переспросила я, -В мир иной?

-Мы всего лишь люди…

-Эта ваша палата и кровать, к которой он будет прикован, убьёт его. Понимаете? Гораздо раньше, чем вы сможете оказать свою профессиональную помощь, - я в гневе смахнула с профессорского стола ненавистные листы, на которых был подписан приговор моему мужу.

Один бланк, перевернувшись в воздухе, упал ко мне на колени. Поверх анализа крови были написаны несколько предложений. Почерком Олега. Профессор, извиняясь, попытался тактично выхватить лист из моих рук. Не получилось.

Без даты.

«Уважаемый доктор. Вы так усердно избегаете прямого разговора, что решил написать вам. Мы оба понимаем, что обнаруженная опухоль сама не рассосётся. Сделайте так, чтобы Машенька не видела моих страданий. Не хочу умирать на её руках бесполезным растением и становится обузой. Она молодая, у неё ещё всё сложится. Надеюсь, вы меня понимаете».

Профессор устало опустился в кресло.


-Ваш муж сделал выбор. Мы оба знаем, что он не отступится от этой идеи. И всё равно окажется у нас. Вызовет скорую, когда вас не будет дома. И мы обязаны будем принять его. Боли будут только усиливаться. Он щадит вас, потому что любит.


-Вот поэтому я и не предоставлю ему такой возможности … воспользоваться вашими услугами.


10 марта
«Шла домой, ничего не видя перед собой. Как ты мог так поступить со мной? Умирать собрался? В больничной палате? Перестал верить в себя? Усомнился, что можешь встать на ноги? Но разве ты бы опустил руки, если бы такое случилось со мной?! Ты бы боролся за мою жизнь из последних сил! Ты бы вытащил меня с того света! И потащил на свой Камень Забвения, чтоб даже мои последние дни наполнить светом».


Тогда это вырвалось случайно, про Камень. От отчаяния. Но как вовремя!

(продолжение следует...)