Не отпускай моей руки. Роман. Часть 6.

6. Скелет в шкафу
Алина Дольская

За месяц до нашей с Мишей свадьбы произошло событие, которое в доли секунды превратило мою жизнь в ад. Жизнь нанесла мне удар, после которого я не смогла подняться, как не может подняться человек с переломанным позвоночником.

Никогда не думала, что седина может пробиться за один день. Любимый и друзья отвернуться за один час. А сутки превратиться в одну сплошную ночь, когда напрочь утрачивается чувство реальности и способность трезво оценивать ситуацию.

Вытаскивая газеты и рекламные проспекты из почтового ящика, я увидела плотный казённый конверт без обратного адреса. В нём было больше тридцати цветных фотографий. Очень откровенных. Нежный овал лица на фоне мужских гениталий.

Несколько минут я пыталась убедить себя, что это недоразумение. Или страшный сон, и, стоит ущипнуть себя, как я проснусь. Я слышала, так люди, попавшие в аварию и находящиеся в состоянии шока, успевают сделать несколько шагов, не чувствуя, что у них сломаны ноги.

На этих порнографических снимках была я. И это не было фотомонтажем.

Через час мне позвонил Миша. Такой же конверт был любезно передан его отцу. Многим нашим общим знакомым. Родители будущего дипломата или военного атташе немедленно потребовали… нет, не объяснений. Тщательного вытравливания всего, что было связано с моим именем. Начиная с фотографий, писем, открыток. Благородное семейство избавлялось от меня, как от случайно подцепленной чумы.

Я кричала в трубку, рыдала, умоляя дать мне возможность всё объяснить. Это было не только моим позором. Этот скелет в шкафу имел прямое отношение к Мише. Меня грубо прервали. Какие могли быть объяснения?

Они с папой сожалели, что меня нельзя было просто убить. Тогда бы им не пришлось отмываться. И было бы лучше, если бы я сама сунула голову в петлю. Это не так сильно запятнало бы честь мундира.

Не знаю, сколько времени я просидела в оцепенении у телефона. Не помню, как вышла из дома и куда шла. Помню только, что из-под земли неожиданно вырос Олег. Взял меня за руку, спокойно, но крепко, обнял, прижал к себе: «Успокойся. Тише. Всё. Я с тобой». Как когда-то отец, который умудрился потерять меня, пятилетнюю, в центральном универмаге.

Только Олег это сделал по-другому. Я не смогла бы объяснить, как именно. Но клянусь, не имела бы ничего против, если бы пришлось остаться стоять так всю жизнь. Спрятанной и закрытой от всего мира его большими тёплыми руками.

-Я тебя искал. Я боялся, что не успею. Ничего не говори. Всё потом, девочка…потом…

Он увёз меня из города. У него по всему свету были «братья и сёстры», готовые приютить в любое время суток.

Я плохо что соображала тогда. Помню шумный вокзал, душное купе, рейсовый автобус и то, как он меня переодел. Дня три мы карабкались по горной тропе. Валентиныч надел на мои плечи неподъёмный рюкзак и не позволял снимать. Я не могла разогнуться и всё время падала. Он обрабатывал раны на моих коленях и локтях и гнал дальше.

Иногда я засыпала, не поднимаясь, под рюкзаком. Он ждал, когда я проснусь, давал мне воды и снова гнал дальше.

Я не знаю, испытывала ли я чувство голода? Ели ли мы что-нибудь? Происходили ли в моём организме естественные физиологические процессы? Помню только, что шла и падала. Шла и падала. А когда поднимала голову, видела перед собой лысый череп и внимательный встревоженный взгляд, полный боли.

Господи, почему я никогда раньше не замечала КАКИЕ У НЕГО ГЛАЗА?

Наконец мы спустились в ущелье, по дну которого стремительно неслась горная река. Моя одежда, промокшая от пота, крови и выступившей соли превратилась в лохмотья. Валентиныч снял с меня рюкзак, раздел догола и повёл в ледяную воду. Я даже не вздрогнула. И тогда он отпустил мою руку.

Камни на дне были скользкими, острыми, течение - быстрым. Берега опутаны сухим, как колючая проволока, терновым кустом. Вокруг стоял жуткий грохот, словно невидимый камнепад обрушивался на нас с неба.

Место было похоже на декорации к фильму и вызывало безотчётную тревогу. И сама я вдруг показалась себе бутафорской куклой, умышленно поставленной в кадр таинственным режиссёром. Это сравнение настолько ошеломила меня, что я резко обернулась к Валентинычу и поскользнулась.

Меня в мгновение ока свалило бурлящим потоком и понесло вниз. Вода плющила моё измученное уставшее тело, как щепку, подбрасывая и неся на стену с колючками. Я попыталась подняться, но руки предательски соскальзывали с мокрых валунов и исчезали под обжигающе ледяной водой. Десятки подводных родников взрывались под моими сбитыми локтями, гудя и шипя, швыряли в лицо песок с галькой.

Вода забивалась в глаза, рот, нос. Валентиныч давно исчез из моего поля зрения. А пейзаж менялся, как картинки в калейдоскопе. Ненасытная река заглатывала моё обессилевшее тело и сплевывала в бурлящую пучину, всё дальше и дальше от берега. Как сломанную потрёпанную игрушку с её никчёмной непрожитой жизнью.

Ещё секунда-другая, и я – ничто, меня больше нет. Даже никто не вспомнит. Как глупо. Вот так закончить после всего, что мне пришлось пережить? Это уж слишком! Разозлившись, я предприняла последнюю попытку вырвать своё тело из плена мощных подводных течений.


Цепляясь окровавленными пальцами за дно, я стала поворачиваться поперёк клокочущему потоку и, шатаясь, встала. Река, рыкнув, замерла на секунду, удивившись моему упорству, и, словно поперхнувшись, выплюнула моё тело на разросшуюся акацию.

Сотня маленьких ароматных шипов одновременно вонзилась в мои плечи, живот и грудь. Я заорала, хватаясь за ветки, склонившиеся к воде. Я не чувствовала физической боли. Моя кожа от получасового, если не больше, барахтанья в ледяной воде стала бесчувственной. И это не был криком обезумевшего от страха человека, минутой назад отчаянно боровшегося за жизнь.

Но я орала до тех пор, пока не сорвала голос.

-Правильно, выбрось свою обиду. Изрыгни из себя. Избавься от неё. Это не твоя ноша…

Валентиныч стоял в метрах трёх от меня. Его одежда была мокрой только до пояса. Он медленно, пытаясь сохранять равновесие, двинулся ко мне. Осторожно отцепил ветки акации от моего тела, обнял. И я будто вернулась в сознание после комы. Всё разом обрушилось на меня: и испытанная недавно боль, и страх, и отчаяние.

У меня начался жуткий озноб.

Стучали зубы, дрожали губы и подбородок. Я плакала. Плакала тихо и безутешно. Валентиныч прижал меня к себе и стал умывать, как ребёнка. Вымыл гальку из моих волос. Провёл шершавой ладонью по плечам, спине, груди. Я не стеснялась своей наготы. Не осознавала её в его присутствии.

Он поднял меня на руки и понёс на берег. Усадил на разогретые камни и стал вытирать сухим полотенцем. Раскрыл рюкзак, достал бутылку с коньяком, налил полстакана, протянул мне.


-Выпей залпом. Сейчас займусь твоими ранами. Отдыхай. Мы уже пришли. Видишь, дом на склоне? Это дом пастуха. Друзья оставили там для нас еду и домашнее вино.

Я хотела спросить, зачем мы здесь? И почему он молча наблюдал, как я тонула, но не протянул руку? Почему за все три дня этого безумного восхождения он не произнёс ни одного слова, до тех пор, пока я не закричала?

Но с последней выпитой каплей коньяка мои веки плотно сомкнулись. А к телу, которое Валентиныч стал натирать своими знаменитыми мазями, стала возвращаться былая чувствительность.

(продолжение следует)