Не отпускай моей руки. Роман. Часть 3.

3. Новая игрушка шефа
Алина Дольская

Новый рабочий день начался с неприятностей. Моему шефу взбрело в голову отправить меня на межрегиональную выставку производителей кондитерских изделий.

Представлять продукцию предприятия не входит в мои служебные обязанности. Более того, я была единственным человеком, который категорически возражал против использования пищевых красителей и добавок в той самой опытной и перспективной серии, которую наша кондитерская фабрика собиралась заявить как образец наивысших достижений кулинарного искусства.

Партия миниатюрных кексов с забавным названием «Филиппок», всевозможных цветов с разнообразными начинками, расфасованная в красочную упаковку, была мгновенно раскуплена в первые дни после поступления в продажу.

-А без меня нельзя? - обречённо спросила я, усаживаясь напротив шефа,- Владимир Сергеевич, эта же совместная разработка отдела маркетинга и главного технолога. Им и следить за дальнейшей судьбой своего детища- клона… Собственный оригинальный рецепт придумать ума не хватило, скопировали известной зарубежной фирмы, вот пусть теперь сами и смотрят в глаза обворованным конкурентам.

Владимир Сергеевич резко бросил папку на стол. И так хлопнул кулаком по ней сверху, что я вздрогнула.

-Опять начинаешь?!- он встал и заходил по кабинету,- что ты за человек?! Всю жизнь мне поперёк горла стоишь!

-Не всю, а последние семь лет… - робко вставила я.

Он плюхнулся на соседний стул и, приблизив ко мне раскрасневшееся лицо, спросил:
-Мария, ты что мне обещала, когда я на работу тебя брал?

Я отвернулась.

-В глаза смотри мне…

У Владимира Сергеевича было красивое лицо. Про такие принято говорить: холёное. Слегка вьющиеся, короткие волосы, обрамляющие высокий лоб, придавали ему некоторое сходство с добродушным барином. Если бы не маленькие круглые глаза, которые буквально сверлили вас насквозь, бесцеремонно впиваясь в душу с ненасытностью голодного клеща. Человек с такими глазами мог быть как талантливым полководцем, так и серийным убийцей.

В моей жизни он был и тем, и другим.


-Я всё помню. Чем обязана и что обещала…

-Вот и прекрасно, - Владимир Сергеевич нажал кнопку селектора.

-Анечка, напечатайте, пожалуйста, приказ и подготовьте командировочные удостоверения на меня и Марию Евгеньевну Вишневскую для поездки в Москву.

-Ты тоже едешь?- не выдержала я, перейдя на «ты».

-С каких пор тебя стало это так пугать, милая? В чём дело?

Я хотела ответить, что меня пугало это всегда. Но любое возражение или протест только усугубляли положение, обостряя его агрессию. Конфликтные ситуации странным образом возбуждали его. Со свойственным садистам сладострастием, он накалял атмосферу до такой степени, что несущественный пустяк с его подачи ставший предметом недоразумения, неизбежно принимал масштабы катастрофы.

Владимир Сергеевич мог с лёгкостью сорвать зло на невиновном человеке, оскорбить и унизить его. А через минуту искренне умиляться над окраской распустившегося цветочка, стоящего на подоконнике его кабинета. Более сложного, противоречивого и непредсказуемого человека я не встречала.

Много лет тому назад он случайно зашёл в гримёрную областной филармонии (где я работала костюмершей после того, как Миша с позором выбросил меня из своей жизни) и оторопело замер перед полкой с париками. Осторожно взял один в руки, повертел его, разглядывая со всех сторон, а, заметив меня, сидящую в кресле с книгой в руках, спросил:

-Зачем вам столько женских скальпов? Вы убиваете своих соперниц?

Я улыбнулась и ответила, что абсолютно не ревнива. И терпима к соперницам. Разумное соперничество не самый худший способ обновления остывающих отношений.

-Вот как? Какой же лучший?

-Правильная расстановка акцентов и приоритетов в начале романа.

Он резко обернулся.

-Думаете, это возможно? Выделить что-то первостепенное и важное в такой сложной области, как чувства? А как же любовь? Страсть!?

На его лице был неподдельный интерес. Я уже была наслышана о нём, об этом энергичном властном человеке. Возглавляемая Владимиром Сергеевичем Ищенко, фабрика ежегодно оказывала благотворительную помощь филармонии, выделяя средства для проведения традиционных осенних балов. Он лично заехал к директору оговорить сумму предстоящих расходов и, вероятно, не застав его, решил побродить по многочисленным закоулкам здания.

Поговаривали, что Владимир Сергеевич не пропускал на своей фабрике ни одной юбки. Надоевших и неугодных любовниц увольнял без объяснения причин. А его секретарши редко задерживались на своём рабочем месте более двух месяцев.

Я уже готова была рассмеяться, обратив своё высказывание в неуместную шутку, но эти замершие, как у удава, глаза пригвоздили меня к стулу. Мой тренер всегда говорил, проигрыш начинается с того момента, как ты дала противнику почувствовать свой страх. Если за доли секунды ты не сумеешь сконцентрироваться и первой нанести удар, он сделает это лучше тебя.

-Мы разве говорим о любви? - стараясь казаться равнодушной, спросила я, - сомневаюсь, что брошенные вами женщины были недостаточно страстны и чувственны…

-А что вы знаете о моих женщинах? - резко выпалил он.

-Ничего…

-Да нет уж, выкладывайте! - Владимир Сергеевич присел на край стола, за которым я сидела, и многозначительно скрестил руки на груди, как разъярённый преподаватель, решивший, во что бы то ни стало, завалить на экзамене нерадивого студента. - Боитесь? Стесняетесь? Не поверю, что ваше красноречие иссякнет на такой интересной теме. Всегда любил послушать, что обо мне говорят.

-Имперские замашки. С чего вы взяли, что тема ваших многочисленных кратковременных связей кому-то интересна? Но, одно, пожалуй, я могу сказать точно. Сами вы никогда женщину не любили.

Он хмыкнул, криво улыбнулся.

-Вы рассматривали парики с чувством брезгливости, словно обнаружили ещё одно подтверждение женского несовершенства, о котором всегда подозревали.

Он хотел ответить, но вдруг неожиданно наклонился и положил ладонь на мой затылок. Взъерошил пальцами волосы и, слегка прихватив их, приблизился к моему лицу.

-Что вы де-е-елае...

Владимир Сергеевич, не обращая внимания на мой вскрик и попытки вырваться, наклонился к моему уху и зашептал:

-Как можно целовать женщину, не удерживая её голову? Не касаясь её волос, её ушей? Вы думаете это очень эротично, когда в руках мужчины остаются накладные волосы?

-Пусти-и-те меня! Немее-е-дленн-о!

Он продолжал осторожно и медленно накручивать волосы на руку. Моя голова оказалась зафиксированной между его щекой и цепкой ладонью. Он говорил мягким вкрадчивым голосом, убаюкивающим, расслабляющим. Горячее дыханье обдавало моё ухо, усыпляя бдительность.

-Брось. Тебе же приятно. Я чувствую... у тебя такие чудесные волосы…обожаю длинные волосы.

Ну, не драться же мне с ним было?

-У меня ещё и язык…нужного размера. В том плане, что я болтлива. Репутации костюмерши одноразовая связь с директором кондитерской фабрики вряд ли повредит, а вот вам есть о чём задуматься.

Он нехотя отпустил меня и медленно побрёл к выходу.

-С твоим языком мы разберёмся…

-Отрежете? - опьянённая обретённой свободой выкрикнула я, поправляя сбившуюся блузку.

-Зачем же? Правильно расставим приоритеты в наших отношениях. Так, кажется, ты говорила?

-У нас уже возникли отношения? Очевидно, я выходила за сигаретами и пропустила самое
интересное. Даже осуждённым дают возможность высказаться. И моё мнение…

Владимир Сергеевич задержался на пороге и, не поворачиваясь, бросил через плечо:
-Твоё мнение меня совершенно не интересует!

Его силуэт исчез так же внезапно, как и появился. Я облегчённо вздохнула.

-Мания величия в стадии острой паранойи! Псих! Полный! Как только с ним люди работают…

Не успела я произнести последние слова, как дверь снова распахнулась. В дверном проёме возникла ехидная смеющаяся физиономия.

-Прекрасно работают. Многим даже нравится. Да ты и сама скоро убедишься. Обещаю!

Через три дня меня неожиданно уволили. Без объяснения причин. А через неделю Женечка, уходя из дома, забыла закрыть кран в ванной. Мы залили соседей, сделавших недавно евроремонт. Пришлось срочно искать деньги, чтобы заплатить им. Для нас с матерью это была нереально высокая сумма. Все более- менее ценные проданные вещи и, предложенная друзьями, материальная помощь не покрывали и половину. Кредит в банке ненадолго спас ситуацию.

Но когда пришло первое уведомление о начисление штрафа за пропущенный очередной платёж, у меня началась истерика. Мои беды и неприятности сыпались на меня, как из рога изобилия. И конца им не было видно.

Мать, к счастью, не осознавала серьёзности нашего положения. Я оберегала её от стрессов. Сынишка был слишком мал. А мне, так и не сумевшей найти другую работу, оставалось хоть с моста вниз головой, хоть на панель. И это были не просто слова. Тренер, как на грех, был с командой на соревнованиях в Китае. Обратиться за помощью и советом было не к кому.

Когда мне позвонил Владимир Сергеевич с предложением о работе, наши долги уже давно превосходили разумные пределы. Зарплаты матери едва хватало на оплату квартиры и антидепрессанты. Первые несколько лет после отъезда отца она упорно отказывалась верить, что он больше никогда не вернётся.

Она ждала. И по-прежнему покупала для него белые концертные рубашки и любимый кофе. «Представляешь, Машенька, как он будет приятно удивлён? Что всё как раньше и ничего не изменилось? Наш дом. Его кожаное кресло. Любимые тапочки. Нам надо только подождать».

Сколько себя помню, мы только это и делали, что ждали.

Мне удалось договориться с продавцами из универмага. Я возвращала потом эти рубашки. Она никогда не вела им счёт. Впрочем, как и деньгам. А кофе в ярких сувенирных упаковках раздаривала друзьям.

Мне исполнилось двадцать, когда пришло письмо от Элизабет Лурье, в котором она сообщала, что Евгений серьёзно болен. Проходит курс лечения от наркозависимости в одном из госпиталей Парижа.

Возможно, он оказался не готов к тому, что тоска по родине и боль разлуки с нами окажутся столь разрушительными. Что талантливого и одарённого скрипача будут выжимать, как лимон, двадцать пять часов в сутки, потому что бизнес есть бизнес. А душевные муки и терзания совести, как сказала однажды его импресарио, это сомнительный невыгодный товар. Его невозможно продать.

Мне вспомнилось, как, возвращаясь после выступления, отец усаживался в любимое кресло, под которым всегда жили уютные пушистые тапочки с мышиными мордочками. Женечка приносила ему сваренный кофе. И оставляла наедине с самим собой.

Ему хотелось побыть одному. Хотелось тишины и безмолвия. В эти часы в доме не позволялось шуметь и громко разговаривать. Я шепотом спрашивала, почему? Она отвечала, он должен вернуться из своей страны грёз. Музыка создавала в его воображении такие сильные образы и эмоции, которые долго держали его в плену.


Что в сравнении с этим был плен какой-то Элизабет Лурье?! Женечка в течение многих лет ежедневно терпеливо дожидалась его возвращения из бермудских треугольников собственной души.

Я представила на минуту, как госпожа Лурье после концертов устраивала отцу обязательные пресс-конференции, фуршеты, интервью, участие в ток-шоу, которые он ненавидел, и у меня сжалось сердце.

Отец однажды сказал, что самой восхитительной и волшебной музыкой на земле является тишина. Только настоящее безмолвие способно отразить всю многогранность самого простого звука. И что тишину можно слушать. До бесконечности, до самоотречения, до пересыхания горла. А потом вспарывать смычком, как сочный апельсин, чтоб утолить жажду. И звуки будут вкусными и ароматными.

Вряд ли там, за рубежом, он мог позволить себе такую непростительную роскошь: остановить время. И время остановило его самого. Как загнанную лошадь.

Элизабет предложила оплатить наш приезд во Францию и пятидневное проживание в отеле. Она просила помощи. Уверяла, что только мы сможем вернуть его к жизни. Евгений Вишневский отказывался брать в руки скрипку. У неё срывались многотысячные контракты. Отцу стали больше не нужны ни слава, ни деньги, ни карьера. Он хотел вернуться в Россию. Он хотел вернуться к нам.

Сообщение о его болезни подкосило меня. Я не находила себе места. Разрывалась на части, но поехать не могла. На руках уже был маленький Андрюшка, а мать я не рисковала отпускать одну даже в деревню.

Все эти годы госпожа Лурье, по просьбе отца, высылала нам деньги. Трудно представить, как мы могли бы обходиться без них, когда матери пришлось уйти из симфонического оркестра.

После нашего отказа воспользоваться её приглашением, денежные перечисления резко прекратились. А через некоторое время отца не стало. Он умер от сердечного приступа в одном из номеров фешенебельного отеля, по дороге в Россию. Он возвращался домой и был несказанно счастлив.

Когда пришло известие о его смерти, Женечка проходила очередной курс лечения в санатории. А Андрюшка, измазанный зелёнкой, боролся с ветряной оспой, несказанно радуясь тому, что я могла днями сидеть с ним дома.

Я сделала глубокий вдох, выронив телеграмму, и замерла, ощутив, как в сердце вошла тупая игла. Но Андрюшка зашмыгал носом и крепко обнял меня за шею. Возможность выплакаться и предаться скорби пришлось отложить. Как оказалось, на долгие годы.

Сын появился у меня на третьем курсе института. Мой любимый солнечный мальчик. Случайная беременность. Но из академического отпуска в вуз я уже не вернулась. Кроме меня деньги в семье зарабатывать стало некому.

(продолжение следует)