Не отпускай моей руки. Роман. Часть1.

1. Таинственный незнакомец
Алина Дольская

Моя последняя и настоящая любовь пришла ко мне поздно. Слишком поздно. В зрелом возрасте.

Мы встретились в библиотеке. Я зашла, чтобы найти для сына несколько редких книг (он писал реферат на какую-то заумную тему) и бродила между книжными стеллажами.

Остановилась перед полкой с любимым Хемингуэем. Взяла в руки одну из книг. Открыла наугад, стала читать. Увлеклась, потеряла счёт времени. Это был роман «По ком звонит колокол».

Роберт Джордан вёл Марию по вересковому лугу. Любовался её стриженым затылком. Испытывал острое мучительное желание поцеловать девушку. Я помнила это место. Они ещё ни разу не любили друг друга. Они были счастливы. Всё ещё только начиналось.

-Что читаете? - спросил меня кто-то шёпотом, застигнув врасплох в тот момент, когда Роберт Джордан расстегнул на Марии рубашку и стал целовать её соски.

Я вздрогнула, пытаясь покинуть душистые заросли разогретого солнцем вереска и материализоваться в реальном времени.

На меня пристально смотрели карие глаза. Мужское лицо, видневшееся в проёме стоящего напортив стеллажа, показалось мне знакомым. А взгляд, магнетически притягивающий, почти властный, не давал возможности рассмотреть его лучше и обратить внимание на детали.

-Вы слышали мой вопрос?- мужчина улыбнулся, пытаясь вывести меня из оцепенения, - что-то увлекательное? Вы с таким упоением склонились над страницей, я залюбовался…

-Хемингуэя.

-Хемингуэя? Никогда бы не подумал, что он способен вызывать у женщин такой очаровательный румянец.

Я стала заливаться краской до ушей и, чтобы как-то уйти от темы, задала встречный вопрос.

-А что читаете вы?

-Вообще или сейчас?

-Начните с сейчас…

-Мураками. Акунина.

-Не читала ни того, ни другого…

Его губы тронула снисходительная улыбка. Он положил на место книгу, которую перелистывал. Отвернулся, несколько секунд я рассматривала его профиль. Изящно выбритый контур короткой бороды и усов. Тронутый сединой висок. Крупный, с горбинкой, нос.

Мужчина надел очки в тонкой позолоченной оправе и задумчиво произнёс:
-Ну что же, похоже, у вас всё ещё впереди…

-Надеюсь…

-Если захотите почитать Мураками, начните с «Норвежского леса». Остальные романы не произвели на меня никакого впечатления. Полный бред…

-Последний раз я держала книгу в руках прошлым летом, на море…

Он неопределённо пожал плечами. И снова улыбнулся. На этот раз почти с презрением, очевидно, не сомневаясь, что это могли быть только любовные романы в мягкой обложке.

-Хотите, угадаю, что вы читали?

-Попробуйте.

-«Над пропастью во ржи».

Я и Селинджер?! Вот это комплимент! Неужели я производила впечатление серьёзного человека? Откуда тогда такая надменность во взгляде? Или просто показалось? И почему мне вдруг стало стыдно признаться, что в моих руках чаще всего были только глянцевые журналы? Немного банальных любовных историй, ненужных советов, кулинарных рецептов, бессмысленных диет. Подробностей из жизни звёзд.

Сколько раз зарекалась больше не покупать. Но увижу яркую обложку с интригующим заголовком, и рука сама тянется. Это будоражащее кровь чувство «подглядывания в чужую замочную скважину», дающее сомнительное ощущение сопричастности к чужой успешности, как наркотик. Хочется постоянно увеличивать дозы.

Я хотела ответить, но когда подняла голову, поняла, что мужчина ушёл. Даже не попрощавшись. Не сказав пару ничего не значащих слов, которые говорят обычно в таких случаях: «желаю удачи» или «рад был познакомиться».


Собственно, с чего я возомнила, что он рад? И что знакомство было приятным? Только потому, что мы несколько минут неотрывно смотрели друг другу в глаза? В моих ещё отражался полуденный зной верескового поля, на котором Роберт Джордан с Марией занимались любовью. А в его? Что в его глазах так зацепило меня, что сердце тревожно забилось?

-Я нашла в хранилище нужную вам книгу!- окликнула меня библиотекарь, - редкое издание. К сожалению, мы не имеем права выдавать её на дом. Вам придётся работать с ней в читальном зале.

Я рассеянно кивнула головой, глядя поверх неё. Интересно, как он выглядит? Я видела только лицо. Вернее, глаза, в затемнённых очках. Почему у меня осталось впечатление, что я общалась с очень близким человеком? И тембр голоса такой родной, такой знакомый, хотя по шёпоту судить трудно. Кто он? Чем занимается? Может, он перешёл в соседний зал? И я успею рассмотреть его?

-Что вы решили? - женщина протянула мне увесистый потёртый томик в кожаном переплёте.

-Огромное спасибо. Но, если позволите, в другой раз…- я виновато прижала руки к груди и быстро направилась к выходу, услышав, как хлопнула входная дверь.

Ни в зале, ни возле стеллажей мужчины не было. Я рванула на себя массивную дубовую дверь. По аллее, ведущей от библиотеки к автобусной остановке, неторопливо прогуливались две пенсионерки и молодая женщина с коляской.

У меня появилось странное ощущение, что несколько минут назад я совершила непоправимую ошибку, о которой буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Я обречённо побрела назад. Снова подошла к библиотечной стойке.

-Вы вернулись? - библиотекарь, нашедшая для меня редкую книгу, медленно поднялась навстречу с тем испуганным и растерянным выражением лица, которое присуще людям, когда они сталкиваются с чем-то необъяснимым.

Я оглянулась по сторонам, удивленная её необычной реакцией. Бедняжка решила, что я пришла силой отобрать у неё архивное сокровище?

«Если захотите почитать Мураками, начните с «Норвежского леса»». Эти слова, произнесенные моим незнакомым собеседником, звучали в ушах с настойчивостью и монотонностью мантры. Я должна была прочитать эту книгу. И ещё мне хотелось хоть что-нибудь узнать о нём. Но имела ли я право расспрашивать её об ушедшем посетителе?

-Извините… не могли бы вы… - начала запинаться я, наблюдая, как женщина молча отодвигает ящик стола и, улыбнувшись, кладёт передо мной какую-то книгу. Я машинально взяла её в руки, вчитываясь в название, написанное в стиле иероглифов.
Это был роман Мураками «Норвежский лес».

-Он сказал, что вы обязательно вернётесь и спросите эту книгу, - произнесла она задумчиво, - даже сам нашёл её для вас и оставил здесь.

Теперь настала моя очередь «делать» удивлённое лицо. Даже боюсь представить, каким было его выражение, когда, перевернув титульный лист, я обнаружила в книге визитку. Поверх строчки, набранной золотистым курсивом и указывающей имя и телефон владельца, была сделана приписка на латыни: «Пока живу, надеюсь».

Моё сердце так учащённо забилось от радости, что мне захотелось немедленно выйти на свежий воздух. Это был он!! Конечно, он!!!

Перепуганная библиотекарша бежала за мной до самого выхода, требуя, чтоб я расписалась в формуляре. А мне хотелось обнять её и расцеловать!

***

Я где-то читала, что одинокие женщины после сорока или остаются одинокими, или меняют любовников, как перчатки. Не знаю, как часто меняли перчатки особы дворянского происхождения, оставившие нам в наследство крылатую фразу о многообразии дамского гардероба, но для современных женщин серьезные длительные романы так же небезопасны, как и мелкие, ничего не значащие интрижки. Первые требуют колоссальных душевных трат, а вторые – уродуют и морально опустошают.

Временной отрезок «после сорока» - понятие растяжимое. Он может относиться и к вчерашней имениннице, ещё по юному ветреной и беспечной, и к зрелой, умудрённой опытом женщине, приближающейся к своему пятидесятилетнему юбилею. Сама я зависла где-то между, не понятно, к какому краю ближе и давно плевать хотела на все соответствия или несоответствия возрасту или статусу.

В детстве я часто болела. Неопытный молодой педиатр долго не мог поставить правильный диагноз и переусердствовал с гормональными препаратами. Я была розовощёким упитанным поросёнком. Пока моя мать, озабоченная тем, что меня разносит, словно на дрожжах, пыталась убедить врачей назначить другое лечение, ситуация вышла из-под контроля. С отменой препаратов у меня начал грубеть голос, а фигура формироваться по мужскому типу.

Потом всё нормализовалось. Но до этого «потом» оказался слишком долгий путь. И было на нём столько опасных лабиринтов и ложных тропинок, что порой мне кажется, я так и осталась вечным странником, затерявшимся на обманчивых перекрёстках собственной судьбы.


Кто-то из знакомых посоветовал матери отдать меня в спортивную секцию. Не ради спортивной карьеры. Моё тело уже начало обретать вполне красивые формы. И, словно в отместку за годы болезни, созревало и хорошело с явным опережением. Моим мышцам необходимо было придать нормальный тонус. Она выбрала баскетбол.


Высокие плечистые девчонки с развитыми икрами ног, увидев меня на первой тренировке, потеряли дар речи. Обступили и угрожающе зашипели: кулинарный кружок находится в Доме культуры, а не Дворце спорта. И театральная студия, где мне непременно предложили бы сразу три роли в сказке про трёх поросят, там же.

Тесно прижавшись друг к другу, они стали, дурачась, водить хоровод, постепенно сужая пространство. Вы посмотрите, какая пухленькая - пинок ногой! Это при таком росте - удар плечом! А что здесь забыла девочка из интеллигентной музыкальной семьи - шлепок! Да какая она девочка? Наверняка, переодетый пацан!


Меня стали щипать и щупать сразу несколько пар рук. Чужое дыханье обдавало лицо и затылок. Ненавижу, когда меня бесцеремонно лапают! Ненавижу, когда меня загоняют в угол! Накатил такой приступ тошноты и отвращения, что нечем стало дышать. Меня захлестнула злоба, помутила рассудок. И я сорвалась, как срываются доведённые до отчаяния бойцы на ринге, в боях без правил.


Это потом мне объяснили про своеобразный тренерский подход к новичкам, заключающийся в том, что человека сознательно доводили до белого каления, чтобы проверить степень бойцовских качеств. Но я не могла этого знать. Я сцепилась со своими обидчиками насмерть.

Чем жёстче защищались баскетболистки, тем ожесточённее я нападала.
Эта безысходность и обида за постоянные оскорбления, зревшие во мне давно, похоже, нашли выход. Я вымещала на девчонках свои недетские обиды. За усмешки и скользкие словечки, отпущенные парнями мне в спину. За цветы, не брошенные мне на парту ранней весной. За не написанные записки и не назначенные свидания.

Ленка и Галка, оказавшиеся часом позже со мной в одной палате, у обеих были сломаны рёбра, стали потом моими лучшими подругами. Мы дружим более двадцати лет. Алика, выбравшаяся первой из потасовки, я сорвала с её шеи дорогую золотую цепь, в подробностях описала своему папаше мою манеру наносить удары и уворачиваться от нападения. Папаша оказался мастером спорта по рукопашному бою. И когда, по просьбе дочери, пришёл навестить меня в больницу, чтоб предложить тренироваться у него, то первым делом спросил.

-А дед у нас кто? Из какой деревни?

-Какой дед? - с трудом оторвала я от подушки перебинтованную голову.

-Твой. Не в городе же ты технике кулачного боя научилась…

Я не успела ответить, в палату вбежала мать.

-Ма-аша-а!!!

Ей сообщили о случившемся по телефону. Бросив взгляд на соседние койки, она побледнела. Её девочка не могла такого сделать!

Она была в строгом чёрном костюме, с выбившимся поверх лацкана белым жабо, похожим на крылья полусонных бабочек, присевших к ней на грудь. Маленького роста, с точеной фигуркой, кукольным личиком и безупречным макияжем, русыми, тщательно уложенными волосами, заколотыми дорогим гребнем с драгоценными камнями, последним подарком отца, привезённым из Франции.

Теперь она носила его всегда, как траур по любимому человеку.

Когда она впервые позволила себе заколоть им волосы с утра в будничный день, мы поняли, как плохи её дела. Раньше она даже крупные золотые украшения считала верхом неприличия и безвкусицы. Но врач первого отделения городской психиатрической больницы, который больше месяца вытаскивал её из депрессии, настоятельно рекомендовал не делать ей замечаний и предупреждал о неминуемых изменениях в её сознании.

Из сотни любящих и преданных женщин, счастливых в браке и брошенных мужьями, умирают после попытки суицида больше половины. Оставшиеся в живых просто делают вид, что живут.


О романе моего отца с Элизабет Лурье, которая много лет занималась организацией гастролей симфонического оркестра за рубежом, похоже, не знала только сама мать. Коллеги по профессии щадили её, не позволяя двусмысленных намёков или пересудов. Даже когда госпожа Лурье стала добиваться для отца выгодных контрактов на сольные выступления, в которых отдельным пунктом оговаривался выезд без членов семьи, мать отнеслась к этому спокойно. Она не сомневалась, что её талантливого мужа-красавца непременно ждёт мировая слава.

Отец действительно был хорош собой. Высокий, крепкого сложения, с печальными чёрными глазами и волосами цвета вороньего крыла. Когда играл, полностью растворялся в музыке. Я любила смотреть на его одухотворённое лицо в такие моменты.

С первым прикосновением смычка к струнам, он переставал быть тем, кем был. И впадал в такое состояние экстаза, что сидящие в зале слушатели боялись вздохнуть или шевельнуться, словно он шёл по натянутому под куполом канату, и попытка прервать игру могла стоить ему жизни.

Евгений и Евгения Вишневские. Мои отец и мать. Визитная карточка N-ского симфонического оркестра. В той, другой жизни.


Госпожа Лурье однажды приехала к нам домой, когда отец был на очередных гастролях. Немолодая, но эффектная Элизабет Лурье, одна из талантливейших и жёстких импресарио в мире классической музыки, сумела быстро и доходчиво объяснить матери, что второго шанса у Евгения Вишневского остаться за рубежом уже не будет. И что покорять мировые сцены легче звёздам, не обременённым семейными узами. Что их развод-дело времени, так как именно с ней, с Элизабет Лурье, у него есть будущее.


«А наша дочь? Наша семья?- до конца не веря в происходящее, прошептала мать и принялась лихорадочно закалывать шпильками волосы, - мы любим друг друга!».

Элизабет, высокая, худощавая, грациозная брюнетка с миндалевидными влажными глазами уставилась на неё, как на сумасшедшую. Потом, стряхивая пепел с длинной сигареты, зловеще рассмеялась: «Любите? Дорогая, у меня никогда не было детей. Поверьте, я достаточно обеспечена, чтоб позволить себе родить от любимого мужчины. И давно неравнодушна к вашему мужу. Но когда поняла, что забеременела от него, сделала аборт. Так уж получилось. С талантливыми людьми всегда так. Никогда не знаешь, когда и где их обуяет страсть. У них всё, как сиюминутное озарение.


Вы хоть понимаете, что мне пришлось пережить? Но надо было сделать выбор в пользу одного из них. Ребёнок потребовал бы много времени и сил на долгие годы. А вынужденный перерыв в карьере Евгения свёл бы к нулю все наши совместные усилия».
А чем готовы жертвовать вы, милочка, ради этой вашей любви»?


После её ухода мать вскрыла себе вены. Элизабет, обнаружив, что оставила на столе кожаные перчатки во время «доверительного разговора», вернулась через час и вызвала «скорую». Раны на запястьях заживали долго. А когда зарубцевались, Евгения Вишневская стала бояться садиться за рояль. Играть, как прежде, она уже не могла. О сольных выступлениях не могло быть и речи. Единственное, на что оставалось рассчитывать - преподавание музыки в общеобразовательной школе.

Придя в себя после развода, мать обрушила на меня весь свой творческий и родительский потенциал. К моему великому ужасу. Ей так хотелось гордиться мной, что она категорически отказывалась верить и в мою бездарность, и в мою никчемность.

Нанимала репетиторов, надеясь развить мой «абсолютно отсутствующий» слух. Постоянно повторяла, что талант у меня в крови, показывая на многочисленные дипломы в золоченых рамках, висящие на стенах в нашей квартире. И фотографии, на которых Евгений и Евгения Вишневские были запечатлены на сцене, заваленной цветами. Все свои нереализованные мечты она попыталась воплотить в единственном ребёнке.
С огромным опозданием.


Мне было жаль её. Я слишком рано поняла, что внутренний мир бедной Женечки, как стали называть её за спиной подруги, настолько хрупок и раним, что она сама была, как большой ребёнок. Потеря ещё одного близкого человека могла бы убить её. Или подвести к той опасной черте, которая отделяет творческую личность от психически неуравновешенного человека. Я пыталась, как могла, играть роль примерной послушной дочери. Невинной и целомудренной.


Именно играть роль. Потому что девственность не всегда является признаком чистоты и непорочности. А последствия духовного растления гораздо страшнее. Я испытала это на себе. Так что Женечка сильно заблуждалась насчёт моей целомудренности.

И её заблуждения были сущим пустяком по сравнению с тем, что её послушная «невинная девочка» месяцем раньше убила человека. А потом раз в неделю, после того, как мать уходила на вечерние концерты в филармонию (друзья поддерживали ее, как могли), отправлялась в дешёвый гостиничный номер, чтоб ублажить солидного лысоватого дядечку, годящегося ей в отцы.

(продолжение следует...)