Ведьмин грех. Роман. Часть 9.

9. Тринадцать булавок в сердце
Алина Дольская

Моя проблема, как сказал Василий Андреевич, лежала в другой плоскости. Марина преследовала конкретную цель, когда охмуряла Генку,- подобраться ко мне ближе.

Подумать только, стоило мне в тот день, когда я забирала пакет из ванны, толкнуть дверь в Зиночкину комнату, чтоб предупредить о своём отъезде, и я бы её увидела.

Я перелистала дома альбом с фотографиями, пытаясь отыскать на старых снимках кого-нибудь, похожего на Ким Бессингер или стареющего толстяка. То, что произошло с моими братьями, навело меня на мысль, что, возможно, я кому-то перешла дорогу. И этот кто-то решил свести со мной счёты. Но не до такой же степени, чёрт побери!

Не знаю, как далеко завели бы меня мои размышления, если бы однажды вечером не позвонил Руслан Игоревич, Витюшин директор, и не предложил мне работу. Причина, по которой он настаивал на моём приезде в агентство, показалась мне неуместным розыгрышем, если бы не одно обстоятельство.

Рекламный ролик, снятый Витюшей по предложенной мной идее, неожиданно занял первое место на фестивале рекламы в Германии в номинации «Тактичное решение деликатных проблем».

Девятый канал, пославший ролик о лекарстве против диареи, узнал о крупном призовом гонораре из уст самого господина Штольца, приехавшего, чтоб лично заключить с рекламным агентством Руслана Игоревича несколько выгодных контрактов.

Я от души порадовалась за Витюшину команду, искренне сожалея, что мой друг никогда не узнает о своей победе, но предупредила, что не планировала посвятить дальнейшую жизнь тому, чтоб захлёбываясь от восторга, умиляться над толщиной прокладок, длиной тампонов или проблемой избавления от перхоти.

Руслан Игоревич с сожалением ответил, что не уполномочен обсуждать круг моих должностных обязанностей, так как девятый канал сменил руководство. Теперь здесь заправлял Константин Эдуардович Хорьков, Витюшин отец.

Оказывается, переговоры о приобретении Хорьковым девятого канала велись давно, в строжайшей тайне. Константин Эдуардович, наблюдавший со стороны за творческими успехами сына, хотел преподнести ему подарок, надеясь искупить тем самым свою вину. На базе рекламной студии было открыто новое агентство «Виктория».

Выбранное для агентства название явно свидетельствовало о том, что Константин Эдуардович примирился с гомосексуальностью Витюши. Только мне не было ни холодно, ни тепло оттого, что, простив прежние обиды и разногласия, он разыгрывал безутешного отца, потерявшего единственного сына.

Я не хотела его видеть.

Однажды, когда мы с Юриком были на кладбище, к могиле Виктора подошёл немолодой статный мужчина в элегантном темно-синем плаще. В руках были красные гвоздики, которые он положил к подножию мраморного памятника.

- Он не любил красные гвоздики, - сказала я, - считал их революционными цветами, политизированными, связанными с военными датами и партийными съездами.

Мужчина повернулся ко мне:
- Вы, наверное, Таня?

- А вы Витюшин отец? - спросила я, подталкивая задумавшегося Юрика к выходу, могила была огорожена красивой кованой оградой.

- Постойте, пожалуйста, не уходите. У меня в этом городе никого нет. Впрочем, у меня теперь вообще никого нет.

- Вы сюда приехали грехи замаливать? Что ж раньше… - открыла рот я, но Юрик легко толкнул меня в спину и посмотрел так, словно перед ним был неизлечимо больной человек, которому уже никто не поможет.

- Ты Бог, чужие грехи судить? - спросил Юрик, протягивая Константину Эдуардовичу руку.

Витюшин отец посмотрел на протянутую руку, намереваясь ответить на рукопожатие, но вдруг резко повернулся к нам спиной.

Я уже собиралась злорадно зашипеть, уличая Константина Эдуардовича в высокомерии и заносчивости, но Юрик снова толкнул меня. Константин Эдуардович доставал из внутреннего кармана валидол.

Когда ему стало легче, мы сели за небольшой столик на резных ножках, Константин Эдуардович раскрыл портфель, достал бутылку коньяка, нарезку в упаковке, лимон и один хрустальный стаканчик.

Этот хрустальный стаканчик поразил меня до боли, как символ тоски и безысходности. Он свидетельствовал об одиночестве, его хозяин давно не нуждался в компании, надеялся только на себя и не рассчитывал быть приглашённым к чужому столу.


Мы поминали Витюшу по очереди, слушали Константина Эдуардовича, которому надо было выговориться.

Большую часть своей жизни он потратил на то, чтобы сломить собственного сына, пытаясь подогнать его под общий стандарт. Первой жертвой этой борьбы стала Витюшина мать, которая молча угасала, видя взаимную ненависть между отцом и сыном.

Когда Витюша уехал, поклявшись больше никогда не переступать порог родного дома, она слегла. Но, даже схоронив жену, Константин Эдуардович не отказался от идеи образумить блудного сына.
К смерти его друга он не имел никакого отношения, но Витюша не дал ему возможности убедить себя в этом.

Однажды Константин Эдуардович обнаружил себя в пустой роскошной квартире, сидящим перед выключенным телевизором в новогоднюю ночь и прислушивающимся к детскому смеху за стеной (к соседу приехали внуки), и понял, что ещё не поздно покаяться.

Он стал хлопотать о вакансиях в мэрии, намереваясь, во что бы то ни стало, перебраться ближе к сыну, когда уйдёт на пенсию. Но как это часто бывает, в долгий ящик откладываются дела, которые необходимо было сделать ещё вчера.

- Я никому не говорил, думал, приеду, позвоню в дверь, стану на колени, и буду стоять, пока сын не поднимет.

- Константин Эдуардович, он даже не надеялся быть понятым вами, не то, что прощённым,- сказал Юрик, - хотя очень нуждался в этом.

- Да, не всё в жизни можно исправить. Не бросайте меня, вы всё, что у меня осталось от Вити. Это очень страшно, жить и знать, что никогда…- Константин Эдуардович заплакал, неловко вытирая сжатым кулаком глаза.

Мы проводили его до дома. Константин Эдуардович теперь жил в однокомнатной кооперативной квартире Витюши, доставшейся ему по наследству после смерти сына. Юрик давно забрал оттуда свои вещи.

На душе было так скверно, что мы решили посидеть в ближайшем кафе, где варили изумительный кофе. Когда официантка поставила перед нами чашечки, Юрик кому-то махнул рукой. Через минуту к нам подошёл Макс. Он сделал себе заказ и сказал:

- Тань, я знаю. Мне очень жаль, - и, посмотрев на Юрика, протянул руку, - искренне вам сочувствую.

- Макс, это настолько больно, что хочется забыть поскорее. Никогда не понимала, почему близкие люди считают своим долгом напомнить тебе о том горе, которое терзает душу…

- Прости, я болван.

- А может по сто грамм? - Юрик открыл папку с меню,- Я бы перекусил.

- Так давайте пойдём к нам, дома уютнее. Максим, ты свободен? Тебе Вадима надо куда-нибудь везти?

- Отвёз уже. Вместе с вещами, - Максиму принесли кофе.

- Он не говорил, что собирается уезжать.

- Он и не уезжал. Поругался с женой, решил пожить отдельно.

- Что-нибудь серьёзное? Да не тяни, здесь все свои.

- На этот раз серьёзное. Вовремя я приехал, он её чуть не убил, - Макс отодвинул пустую чашку, - такого грандиозного скандала у них ещё не было.

- Почему на этот? С трудом верится, что он способен поднять руку на женщину, - я наблюдала, как Юрик, расплачиваясь с официанткой за нас троих, заказывает ещё бутылку вина.

- Потому что это не первый раз. Я пытался предупредить тебя, когда ты стала с ним встречаться. Вадим по натуре волк. Одинокий волк. Помнишь, что ты ответила?

- Что я уже взрослая девочка, - сказала я, сдвигая вместе три фужера, в которые Юрик собирался налить белое мускатное вино, - он не первый раз бил жену?

- Таня! - устало, с тоской в голосе, произнёс Максим, - Причём тут он? Я говорю о его жене. Она на почве ревности такое вытворяет, что угодить в криминальную хронику плёвое дело.

В прошлый раз, когда у Вадима был роман с одной особой, она втёрлась к ней в доверие, прикинувшись бедной овечкой, которую выгнал из дома загулявший муж. Та, из жалости, временно устроила её продавцом в собственный магазин, без документов.

Через две недели внезапно нагрянули сразу несколько инспекций: торговая, налоговая, санэпидемнадзора. Как раз в тот день, когда в магазин поступила партия левого товара без акцизных марок, а из отключенных кем-то на выходной морозильных камер, текло и несло испорченными мясными и рыбными продуктами.

- Хороший способ ликвидировать соперницу. Поквитаться с ничего не подозревающей женщиной проще, чем устраивать нагоняй собственному мужу.

- Да не тот он человек, чтобы позволять жене устраивать нагоняй и быть у неё под каблуком. Попробовала бы она хоть раз рот открыть!

- И что было бы?

- Да ничего бы не было! Именно не было: ни роскоши, к которой она так привыкла, ни сиюминутного исполнения любых капризов и желаний. Ни кругосветных путешествий и поездок в экзотические страны, которые ей так нравились.

- А что было с его любовницей потом?

- Судебные разбирательства, уплата огромных штрафов и неустойки поставщикам за испорченную продукцию. Суммы обязательных выплат были так велики, что, даже денежные вливания Вадима, который пытался помочь ей, не улучшили положение. Она в такие долги залезла, что не каждому мужику под силу выдержать. Думаешь, до любви ей потом было?

- Вадим знал это?

- Узнал, когда уже ничего нельзя было исправить. Причастность его жены ко всему этому доказать было невозможно. Ни в каком магазине она никогда не работала. Ни одна из продавщиц не дала против неё показаний. Думаю, Маринка просто подкупила их, подарила, наверное, каждой по серьгам, чтобы язык за зубами держали. Она цепкая, как пиранья…

- Как ты сказал… Маринка? Разве жену Вадима не Ольгой зовут? Она случайно не блондинка?

- Блондинка, длинные белые волосы, фотомодель, но такая стерва! За Вадима любой горло перегрызет, но подстроит всё так, что комар носа не подточит. Поэтому я и был против, когда узнал, что ты с ним встречаешься.

-Так вот кем была таинственная незнакомка… как же я сразу…

-Ты о чем?

-Неважно. А имя Ольги Эдуардовны Кориной тебе о чём-нибудь говорит? Среди поставщиков и деловых партнёров фамилия не встречалась?

- Впервые слышу. А кто это?

- Хотела бы я и сама знать…

- Люди, а может, винцо водочкой отполируем, - устало предложил Юрик, - пока нам мясо жарят? И не надо на меня так смотреть! Я хирург, а не нарколог. Повышение градуса по возрастающей вполне допустимо. Для профилактики гриппа.

- Какой грипп? Конец августа на дворе… - усмехнулся Максим.

- Да? Я и не заметил… Хотите анекдот?
Девочка просит бабушку: купи мне новые сандалики. Та ей отвечает: зачем, ты ведь ещё коньки не сносила. Что вы так смотрите? Неудачно шучу? А Витюше нравилось, он бы обязательно рассмеялся…

***

Машуня пошла в первый класс, наша коммуналка наполнялась звонкими детскими голосами, когда за ней забегали подружки - погремушки. Сентябрь в этом году выдался особенный. Безветренные солнечные дни сохраняли такой покой и безмятежность, что шелест каждого падающего листка в прозрачном воздухе отдавал мелодичным звоном.

Работа в рекламном агентстве «Виктория» отнимала у меня столько сил, что я могла позволить себе любоваться чудным золотым пейзажем только из окон служебной машины, которая каждое утро появлялась у нашего подъезда.

Константин Эдуардович, всегда садившийся на заднее сиденье, открывал дверь для Машуни, которую мы завозили в школу, и начинал с ней свои бесконечные разговоры обо всём на свете.

Машуня, со свойственной ей детской непосредственностью, быстро сделала из бывшего партийного чиновника нечто среднее между «дедом Костей» и лучшим агентом для прикрытия на родительских собраниях.

Моя соседка была очень слаба и ещё не выходила из дома, поэтому в школу за Машуней заезжал он. Зиночка сказала, что я могу бросить её в любую минуту, она заслужила это. Но тогда Константин Эдуардович перестанет приходить сюда. И она упустит свой последний шанс. На этот раз действительно последний.

Я приветствовала и поощряла завязавшуюся между ними дружбу, Витюшин отец был одинок. Зиночка, сильно изменившаяся после болезни, каким-то образом попала под его влияние и теперь находила удовольствие в том, чтобы готовить, приводить в порядок квартиру, своевременно вызывать мастеров или брать на себя хозяйственные хлопоты в связи с тем, что мы сутками пропадали на работе.


Когда наступало время воскресных обедов, и мы встречались на кухне, я наблюдала, как Зиночка доставала из духовки пироги, поглядывая то на часы, то в зеркало, и понимала, желание нравиться и быть любимой умирает в каждой женщине только с последним вздохом. Даже в той, которой не суждено уже наслаждать физической близостью полноценно.

- Тань, как тебе моя причёска? Ему понравится? - она сунула мне в руки доску для нарезки хлеба, - Рюмочки протри, пожалуйста. Да садись, я подам!

Зиночка называла его только по имени-отчеству. Козлики, рьяно бьющие копытцами и котики на любовных лежбищах, безвозвратно ушли в прошлое. Константин Эдуардович разговаривал с ней строго, по-военному, умудряясь даже личные просьбы формулировать как приказы.

- Зина, я купил новый костюм. В субботу нам с Машей идти на концерт. Брюки надо подшить на десять сантиметров. На девочке должны быть белая кофточка и черная юбка. Дети поют в хоре. Вопросы есть?

Зиночка кивала головой, с умилением прижимая к груди салфетку, наблюдая, как Константин Эдуардович ловко орудует ножом над уткой с яблоками. Я, с трудом сдерживая смех, вклинивалась в разговор:

- Надеюсь, это не Краснознамённый хор военного оркестра?

- Тёть Тань! - встревала в разговор невоспитанная стрекоза Машуня,- это ещё хуже. Костя тащит меня в филармонию. Отстой полный!

- Маша, - Константин Эдуардович отложил в сторону вилку, подливая нам вина, - во-первых, ты очень неусидчива. Пение дисциплинирует.…

- Я ж там сдохну, пока стоять буду!

- Ты как разговариваешь? - Зиночка отвесила Машуне лёгкий подзатыльник.

- Во-вторых,- невозмутимо продолжал Константин Эдуардович, - у тебя абсолютный слух и прекрасные вокальные данные…

- Костя, - Машуня начала строить невероятные рожицы, изображая очевидно, раскаяние и мольбу о пощаде, - да не хочу я петь! Мне спорт нравится!
Особенно боевые виды искусств. Ты же сам учил: человек должен самостоятельно делать выбор! Я сделала! Запиши меня в секцию по карате! Это – круто! Бац! Бац! Левой, подсечка, разворот в воздухе.…


Развернувшаяся в воздухе тарелка Машуни слетела со стола и разбилась вдребезги, забрызгав салатом новую штору. Ещё до того, как Зиночка протянула руку для очередного подзатыльника, Константин Эдуардович сумел перехватить её и безапелляционно заявил:

- Блузка и юбка отменяются. Цирк тоже. Едем в «Спортмастер» покупать кимоно и кроссовки.

Машуня, взвизгнув, выскочила из-за стола и бросилась к нему. Обхватила руками шею, прижалась к щеке и зашептала:

- Костя, ты такой хороший. Ты мой самый лучший на свете. Ты ведь от нас никуда не уйдёшь? Переезжай к нам на совсем!

У Кости задрожал подбородок, мы с Зинулей тоже принялись рьяно вытирать в глазах несуществующие соринки. Всю нерастраченную родительскую нежность он отдавал теперь чужой девочке, которая больше всего на свете боялась, что он может бросить её так же, как и родной отец.

- Я думал об этом, - сказал Константин Эдуардович, усаживая Машуню на место и ставя перед ней чистую тарелку, - если тётя Таня согласится переехать в мою квартиру, которая раньше принадлежала Вите, а твоя мама будет не против…

- Что вы, Константин Эдуардович…

- Если твоя мама, - Константин Эдуардович стал произносить слова медленно и отчетливо, подчёркивая их важность и значимость, - зная, что я переписываю своё жильё по дарственной на тётю Таню, остаюсь женихом без приданого...

- Так у нас же две комнаты! Дядя Гена будет жить в своей, ты - в моей, я в маминой!

- Ты будешь жить в своей, а я - в маминой, - Константин Эдуардович улыбнулся, бросив быстрый взгляд на Зиночку, которая зацвела, как маков цвет.

- Мама будет жить в своей, а ты - в моей! И баста! - Машуня ударила кулачком по столу, и подпрыгнувший стакан оказался на полу. На голову Машуни со скоростью вражеского истребителя спикировал очередной подзатыльник.

- Свинка! А ну, вали из-за стола, - не выдержала Зиночка.

Машуня, с досадой почесав место подзатыльника, мечтательно произнесла:

- Костя, я серьёзно говорю. Нам с тобой ютиться вдвоём недолго осталось…

- Ты не рано деда хоронить собралась? - Константин Эдуардович с интересом посмотрел на девочку.

- Что ты, я не об этом. Я ведь, Костя, хочу в Суворовское поступить или на военного лётчика, а ты мне «танцы-жмансы» и хор с жабо.

- Куда?! - одновременно вскрикнули мы.

Константин Эдуардович молча поднялся из-за стола, кивнул нам, с достоинством приподнял голову и с гордостью произнёс:

- Моя девочка! Моя! - и погрозив кому-то пальцем, добавил,- А Бог на свете – есть!

Он сказал это так, что Зиночка разревелась, а я поняла, что Машуня, сама того не подозревая, нашла лучшее средство для воплощения своей мечты, даже не представляя, какое счастье приносит этим Константину Эдуардовичу. Зиночка ревела навзрыд. Говорила, что такому мужчине готова была родить кучу детей, зная, как он тосковал по сыну. Но…


***

… Генка на некоторое время уехал в небольшой северный город, устроившись работать в колонию, где Марина отбывала срок.

Когда в зале суда огласили приговор, он опустился на колени перед решёткой клетки, за которой сидела обвиняемая, и сказал: я никогда тебя не брошу.

Вадим не присутствовал на суде, он подал на развод сразу же, как только она оказалась под следствием, и вычеркнул её из своей жизни.

Дома Генка хватал меня за руки, целовал их и умолял пощадить её. Деньги, которые мы откладывали на квартиру и которые должны были достаться после развода мне, я отдала ему, чтобы нанять лучшего адвоката.

Теперь у неё были довольно приличные условия на зоне, а благодаря тому, что он там работал, постоянная поддержка и опора. Думаю, в его сердце зажглась такая искра божья, что даже Марина почувствовала это.

Вы спросите, зачем я сделала это? И разве забыла о том, что могла бы оказаться на месте Витюши?

Я знаю, когда её душа оттает, согретая этой всепрощающей любовью, раскаяния совести будут настолько мучительны, что страдания больных проказой в лепрозории покажутся менее страшными.

Кто-то сейчас подумает: горбатого только могила исправит. Помните, их была целая толпа, не поверивших в чудо и готовых поднять с земли камень, чтобы бросить в согрешившего? Я помогала Генке, потому что он был единственным, кто закрывал собой Марину от летящих в неё камней.

Впервые я увидела её в клетке для обвиняемых в зале суда. Очаровательная блондинка Ким Бессингер может отдыхать. Мы долго смотрели друг на друга. Я пыталась понять, как могло придти в голову такой роскошной женщине видеть во мне, канцелярской мышке, соперницу.

Мне, чтобы забыть о существовании других претенденток, хватило бы одних её волос, спадающих платиновыми кольцами по плечам и струящихся блестящими серпантиновыми лентами к бёдрам. За что можно было так возненавидеть меня, чтобы решиться подстроить такую жуткую смерть?

Я смотрела ей в глаза и находила в них что-то едва уловимое, хорошо мне знакомое. Этот свет, излучающий блаженство, граничащее с безумством, способен был зажечь единственный мужчина. Такой свет я видела в своих глазах, глядя в зеркало, когда мы с Вадимом занимались любовью.

Вадим умел покорять женщин, легко подчиняя и безраздельно господствуя. Я испытала это на себе, поняв однажды, что готова ради него на всё. Возможно так же, как была готова и она. Нас разделяла не решётка, а то, что эта чудовищная рабская зависимость была для неё уже в прошлом. А для меня?

Воспользовавшись объявленным перерывом, Марина легко вскочила со скамейки, схватилась руками за прутья решётки и, обращаясь ко мне, крикнула:

- Жалеешь меня?

Я встала и, не обращая внимания на толпу, направляющуюся к выходу, стала пробиваться к ней.

- Лепестки роз тебе понравились? - Марина с насмешкой наблюдала, как меняется выражение моего лица, - Впрочем, это могли быть не розы. Вадим специалист по таким трюкам.
У Ритки, что была до тебя, это были апельсины, разрезанные в форме лилий со вставленными свечами. Ими был уставлен весь пол, на котором они потом занимались любовью. Она сама мне рассказывала.


Я подошла к ней вплотную, судьи с охранниками рассматривали какой-то документ, переданный секретарём.

- Пытаешься понять, как я докатилась до этого? Хотела бы я и сама знать. Он учил меня всему, он всегда лепит женщин под себя. Сначала это кажется диким, невозможным. Но потребность в новых ощущениях растёт пропорционально желанию удовлетворять его невероятные фантазии, чтобы удержать подле себя.

Однажды ты понимаешь, что привыкаешь к этому, как к наркотику. Но к этому времени он теряет к тебе интерес, как к отработанному материалу.

- Моя смерть вернула бы Вадима?

Марина бросила быстрый взгляд в сторону охранника, который не спешил её уводить.
- Твоя смерть, Риткино банкротство и вся остальная чепуха, ничего не значили по сравнению с тем сексом, которым мы занимались, когда он узнавал об этом.

- Ты лжешь!

- Я солгала только единственный раз в жизни. Вадим любит заниматься любовью в самых неподходящих местах. Сознайся, тебя ведь теперь это тоже заводит?

Я попыталась отвести глаза в сторону, но она правильно расценила моё молчание и продолжила:

- Могла бы и не спрашивать. У нас тоже всё начиналось вполне безобидно, пока он не захотел, чтобы мы трахнулись на крыше многоэтажного дома, у края бордюра, - у Марины задрожал подбородок.

- Экстремальный секс? Осчастливленный тобой Генка рассказывал.

- Я слишком быстро втянулась и перестала бояться высоты, Вадим решил добавить остроты ощущений и привёл на крышу девушку по вызову. Я должна была смотреть на то, как они занимались любовью. Он сказал, что делает это для меня. Для нас обоих. Что хотел бы, что бы я, вместе с ними...

- Давай без подробностей по поводу совместного оргазма.

- Когда я увидела, как он её.… И что говорил при этом. Он убеждал, что она не в счёт. А делал всё так нежно, словно любил всю жизнь. Это его почерк, любая из женщин, к которой он прикасался, всегда была уверена, что любима и единственна. Мы ведемся на это, как осетры на запах крови во время нереста.

- Что с девушкой?

- Я ослепла от ревности и набросилась на него, он стал отбиваться и потерял равновесие, девушка сорвалась с крыши. Вадима несколько раз видели с ней в ресторане и, конечно, когда началось следствие по поводу её странной смерти, его допрашивали. Я подтвердила, что муж всю ночь провёл дома.

- Зачем ты рассказала мне это?

К нам не спеша, направился охранник, давая понять, что разговор затянулся.

Марина, горько вздохнув, покачала головой:

- Спасайся, пока не поздно. Он никогда не остановится.

- Ты только теперь поняла это? - разозлилась я.

- Я поняла это, когда увидела стоящим на коленях твоего бывшего мужа. Но когда ты займёшь моё место…- она замолчала, резко оглянувшись на охранника, - Вадима в зале суда не будет. Как всегда.

- Кто такая Ольга Корина?

Марина оглянулась и с недоумением пожала плечами.

- Ольга? Корина? Понятия не имею. Не пытайся запоминать имена его баб, запутаешься.