Ведьмин грех. Роман. Часть 6.

6. Кукушонок в родительском гнезде
Алина Дольская
Это было правдой, я хотела поговорить с матерью. Теперь я готова была задать ей вопросы, которые давно волновали меня. Я добиралась последним автобусом и приехала в Дальний Хутор вечером, когда на небе зажигались первые звёзды, а из приоткрытых хлевов раздавалось тонкое цвырканье ударяющихся о ведра струек молока и недовольное кудахтанье усаживающихся на насест кур.

Перед тем, как постучать в двери, я заглянула в окно кухни, в котором горел свет. Отец сидел на кушетке, раскуривая папиросу. Матери видно не было, только был слышен её голос.

Она стелила в зале постель, объясняя ему, что здесь и воздух свежее, и спать будет легче. Родители всегда спали в своей комнате, в зале стелили только по-особому случаю, для гостей. Когда я переступила порог родного дома, мать молча опустилась на стул и заплакала.

Отец, обнимая меня и царапая колючей щекой, зашмыгал носом:

- Вот и дождались, Слава Богу. Это она, Танька, тебе стелет.

- Вы знали, что я приеду? - спросила я, обнимая запричитавшую мать.

- Так она каждую субботу, как Илюшу схоронили. А в понедельник убирает постель в шкаф. Ты, Тимофеевна, давай кончай сырость разводить. Неси на стол, дитёнка кормить будем.

В доме почти ничего не изменилось, те же домотканые половики и вытертые плюшевые покрывала на стенах вместо ковров. На окнах - подкрахмаленная тюль и шторы пёстрой расцветки, цепляющиеся за герань и столетники.

Скрипучие ходики с кукушкой немилосердно отсчитывали время. Родители остались вдвоём в опустевшем доме и казались мне такими потерянными и несчастными, что у меня перехватило дыханье.


Отец полез в погреб за солёными огурцами и грибами, мать достала из печи огромную кастрюлю голубцов, стала нарезать сало.

- Мам, как Санька умер? - спросила я, доставая из шкафа тарелки, - Почему ты мне ничего не сообщила?

- Плохо умер. Не хотела тебя тревожить. Достань наливочку, там стоит, рядом с солью. Помянем душу его грешную.

Мы сидели за столом до раннего утра, разговор то не клеился, то начинал превращаться в бурный словесный поток без пауз, в котором нити затронутых тем, переплетаясь в замысловатый сложный узел, внезапно обрывались, чтобы появиться в самом неожиданном месте.

Моего брата заколола вилами соседка, та самая, перед окнами которой повесился Илюша.

- Светке этой, бедолаге, досталось не меньше нашего. Сначала Илюша ей всё проходу не давал со своей любовью. Парень – то он тихий был, добрый, не то, что близнец, всё себе на уме.

Да разве больному объяснишь, что за таких, как он, замуж не выходят? Его как из петли достали, слухи по деревне поползли, ты наших баб знаешь, такое наплетут, век не отмоешься. Светка без мужика живёт, дочку одна воспитывает.

- А Саньку она за что?

- Так к девочке её приставал. Сколько раз мужики били его до полусмерти за то, что возле малолеток ошивается и заявление на него подавали. А что участковый сделает? Кому с шизофреником связываться охота? Светка как раз домой вернулась, когда Санька девочку в сарай заволок.

Отец низко опустил голову, плеснув в свой стакан из бутылки.

- С девочкой всё в порядке?

- Обошлось. Сколько лет мы с ним промучились, глаза от людей пряча. Так он и смерть свою принял не по-христиански. Посадили на вилы, как кабана взбесившегося. Светке за убийство статья грозила. Мы потом заявление писали, что, мол, видели, как произошло всё и не виновата она.

Баба-то она хорошая, только жить на Хуторе не дадут. Так теперь и говорят, Светка, это та, что близнецов погубила. Один из-за неё повесился, второго она сама порешила. Ты, наверное, видела, когда мимо дома шла, окна заколочены. Пришлось ей, горемычной, уехать.

Мать сидела, сложив руки на коленях, и теребила край фартука. Почувствовав мой взгляд, посмотрела на меня и, дождавшись когда отец, накинув ватник, выйдет на двор, сказала:

- Знаю, Таня, о чём думаешь. Его заколоть надо было ещё тогда, когда такое с тобой сделал. Только все вы мне дети родные. И плакали по ночам одинаково, и смеялись, когда я руки к люльке протягивала. Ты прости меня, плохой матерью я оказалась, не уберегла тебя.

- Мам, ну что ты, - я пересела к ней и обняла за плечи.

- Вы бы, девоньки, прикорнули. Светает уже, - ежась, сказал вернувшийся отец, - ты, Тимофеевна, укладывайся, я Бурёнку сам подою и выгоню. Нам же сегодня на кладбище идти.

- Поспи, Таня,- мать принялась убирать со стола, - мы с отцом шуметь не будем.
- Мам, так сготовить что-нибудь надо, раз люди поминать придут.

- Брось, пустое. Всё уже наготовила, видишь, кастрюли на печи стоят.

Она повязала платком голову и вышла в сени. У меня слипались глаза, и, едва коснувшись головой подушки, я погрузилась в тяжёлый, тревожный сон, прерывающийся скрипом высовывающейся из часов кукушки и позвякиванием колокольчиков выгоняемых на пастбище коров.

Я никогда не видела, как родители ложились спать. Когда мы были маленькие, они уходили в спальню последними и уже хлопотали по хозяйству, когда мы просыпались. Только в дни запоев, отец подолгу валялся на кровати, грозно требуя поднести хозяину чарочку. Матери приходилось ложиться рядом, чтобы он успокоился.

Странная была у них любовь, отец всегда начинал беспричинно волноваться, если его Дарья отлучалась из дома или находилась вне поля зрения. Ходил за ней, как привязанный, никогда не садился без неё за стол. Ни разу в жизни не поднял на неё руку.

Наверное, они были по-своему счастливы. Если не считать того горя, которое приносили им собственные дети. Или именно из-за того, что трагедии случались одна за другой, они так нуждались друг в друге? Ведь было же сказано – и в горе, и в радости. А им выпало только в горе. Каково это, знать, что родившиеся близнецы обречены, а хоронить первой здоровую хорошую девочку? А вторая …


Господи! Как же я могла бросить их одних! Столько лет, жалела себя, лелея собственные обиды, а они по-прежнему, молча, тянули этот непосильный крест.

Мать же пить начала сразу после смерти Марьюшки. Сначала они уходили в сарай, чтоб мы не видели. Прижимаясь ухом к дощатой двери и заглядывая с братьями в щели, мы слышали тихое всхлипывание отца: «Выпей, не морщись, оно отпустит». Отец плакал, мать никогда. Это потом они перестали нас стесняться.

На поминки собралось много людей, даже родственники дальние приехали, из соседних Вишнёвок. Когда пришли на кладбище и остановились у трёх могил, матери стало плохо. А я не смогла даже подойти к ним близко.

Я так отчётливо поняла, что останусь сидеть возле них одна, когда их станет пять, что уцепилась за её рукав. От толпы поминавших отделилась сгорбленная фигура бабы Клавы и направилась к нам:

- Да поплачь ты, Дарьюшка. Вон стоишь, словно каменная, ишь гордыня твоя что с тобой делает! А ведь грех-то большой гордость, сама знаешь.

- Знаю, Клавдия, знаю, - зашевелила белыми губами мать, прикрывая меня от изучающего взгляда Клавдии, - только слезы мои, видать, твоя Тамара выплакала. А с грехами своими, я как-нибудь сама разберусь, ступай.

Клавдия подалась вперёд, словно хотела остановить вырвавшиеся у матери слова, потом, как-то сникнув, опустила и без того низко опущенную на скрюченной шее голову и пошла к могилам, у которых уже стучали стаканами.


- Мам, - глядя ей вслед, спросила я, - а кто это, Тамара?

Ясное голубое небо стало затягиваться серыми тучами. Молодые, едва распустившиеся листочки тронул лёгкий ветерок.


- Похолодает, черёмуха расцвела,- ответила мать, срывая с тропинки, у которой мы сидели на лавочке, желтые придорожные цветы, - вот Марьюшка их любила. Наплетёт, бывало, венков и тебе, и братьям, вся пыльцой перемажется. Приснилась недавно мне, хохочет, кричит, жди, мол, Таньку на майские, домой приедет.

По моей спине пробежал озноб, словно по ней минуту назад провели ледяной сосулькой.

- Я тоже её видела, пугать тебя не хотела.

- Пугать? Что ты, Таня, я радуюсь, когда она со мной во сне разговаривает. Ей теперь не так одиноко там. Будет кому нас с отцом встретить.

- Мам, перестань. Ты и после смерти своих детей любишь больше, чем меня.

Мы одновременно вздрогнули, уставившись друг на друга. Понять не могу, как вырвалась эта фраза. У меня и в мыслях ничего подобного не было, словно кто-то сказал эти слова вместо меня. Но, осознав их смысл, я поняла, что попала в точку.

- Смотри, все домой засобирались. Пойдем-ка, посидим теперь вдвоём, раз Марьюшка тебя сюда позвала, значит, хотела, чтоб я рассказала тебе всю правду. Да и пора пришла, всё, предсказанное когда-то Клавдией, сбылось, а мне в себе это таить уже невмоготу.

Тамара была первой хуторской красавицей, только заглядывались на неё немногие. Мать её, Клавдия, ворожбой чёрной занималась, поговаривали, оттого и доли счастливой не было, дочь одна воспитывала.

Мы с твоим отцом на стройке в городе познакомились. Алексей служил там, нам солдатиков на подмогу присылали. Он такой весёлый всегда был, улыбчивый, открытый.

Поверишь, Таня, увидели друг друга и остановились, как вкопанные. Голову оба потеряли, и закрутило нас так, что обо всём на свете забыли. Была у него увольнительная, тайком расписались, матери моей он приглянулся.

А за полгода до окончания службы отпуск ему дали, поехал он к своим, на Хутор. За то время, пока он служил, расцвела Тамара, как цветок, и стала ещё краше. Выбрала его Клавдия дочери своей в женихи и, встретившись с ним у колодца, дала воды напиться с дороги.

Неделю он, словно пьяный, все рассветы с Тамарой встречал, а когда в себя пришёл, бросился ей в ноги и признался, что после службы жену домой привезёт. Тамара как узнала, что не по любви всё было, что Клавдия ради дочери постаралась, слегла. Мать её подальше от людей на заимку, к тётке отправила, чтоб та не наделала чего.


Когда мы с Алексеем приехали на Дальний Хутор, я уже близнецами беременна была и не знала, что Тамара тоже дитё под сердцем носит.

Не было мужа дома, пришла ко мне как-то Клавдия, по-соседски, и говорит, угощайся, пирогов напекла, а сама образов сторонится. Я чай поставила, за стол её пригласила, но к узелку с пирогами не притрагиваюсь. Как мать учила: чужого не бери, своего не отдавай.

А Клавдия, словно мысли мои услышала и говорит: «Не отдашь, значит, своего? Со мной тягаться надумала?». И знаешь, вроде как сыпанула мне что-то под ноги, меня так и сморило, ничего не помню.

Проснулась, лежу на кровати, Алексей с пола соль с маком выметает. Откуда у нас мак? Вроде и не держала дома, да и соль не рассыпала. Говорит, что нашёл меня без сознания на полу. Потом уж, как Илюша с Санькой болезненными родились, я эту соль вспомнила.

А месяцем позже, вьюга была страшная, мороз, градусов тридцать, Тамара принесла нам новорожденную, тебя, Таня. И сказала, что Клавдия сделала на смерть всем рождённым в нашей семье детям.

Не хотела она, чтоб Клавдия передала по наследству внучке свой дар ворожить и попросила взять тебя, предсказав, что у меня скоро появится семимесячная девочка.

Из-за лютой зимы и весеннего разлива Хутор надолго окажется отрезанным от остального мира. И появление после близнецов двойняшек-девочек сильно никого не удивит.

Просила только, чтоб мы пуще глаз берегли тебя от Клавдии, особенно, когда придёт тебе пора стать женщиной. Я думала, Тамара о замужестве твоём говорила. А уж потом, как… Санька такое с тобой сделал, поняла, что она в виду имела. Только кто ж знать мог?


- А что с Тамарой стало?

- Сказывали, в женский монастырь ушла. Грехи Клавдии замаливать. Её с тех пор, как она родила тебя на заимке и принесла нам, больше никто и не видел. Заметила я, Таня, как Клавдия своим вороньим глазом на тебя целилась и сердце зашлось. Берегла я тебя ягодку родимую столько лет… - по морщинистым щекам матери потекли слёзы. Она, спохватившись, стала вытирать их краем чёрной косынки.


- Мам, да что ты! - я обняла и прижала её голову к своей груди, - Ничего она мне не сделает. Не боюсь я Клавдии. У меня такая защита сильная - материнская любовь. Две материнских любви, твоя и Тамарина. Куда ей одной с вами тягаться?


Почувствовав, что мою спину сверлит чей-то пристальный взгляд, я резко обернулась. С соседней березы, громко захлопав крыльями, сорвался черный ворон, покружил над свежей могилой и камнем упал на соседнюю ограду.


***
Вернувшись в город, я взяла такси, чтоб скорей добраться до дома. Родители нагрузили меня неподъёмными сумками, взяв с меня обещание, хоть раз в полгода появляться на Хуторе.

Я не в состоянии была оценить всё рассказанное матерью и в глубине души надеялась, что, проводив гостей после поминок, мы вернёмся к этому разговору, и я найду что-нибудь, подтверждающее, что рассказанное на кладбище - всего лишь вымысел пьющего человека.

Но мать была, как никогда серьёзна и собрана, а, провожая меня на автобус, перекрестила и прошептала: «Береги себя, доченька. Тамара отдала тебя мне, пытаясь искупить грехи Клавдии за моих обречённых на смерть детей. Может, ты и живёшь потому, что они… - она запнулась и, помолчав, добавила - береги душу свою. Чтоб чистой была, как свеча у иконы. Может тогда не так темно будет им, грешным,… в аду».


Это был не сон, не больная фантазия истерзанного горем человека. Я до сих пор помню, как вздрагивала мать, если деревенские бабы начинали сравнивать меня с Марьюшкой, утверждая, что я крупнее сестры-двойняшки и опережаю её по развитию.

Я знаю, как надолго замирает жизнь в Хуторе с наступлением осенней слякоти, и могу предположить, что народившиеся в семье Морошкиных девочки не вызвали особого удивления. Из-за размываемых весной переправ, многие хуторские бабы рожали дома. И не всегда рождённые дети доживали до осени.

Но поверить, что, скрюченная восьмидесятитрёхлетняя Клавдия, к которой и теперь ездили за приворотным зельем – моя родная бабка, а причина смерти братьев и сестры кроется как раз в том, что я собиралась появиться на свет, и, как кукушонок, должна была вытолкнуть из гнезда остальных птенцов, оказалось выше моих сил.


Очевидно, не выдержав нервного напряжения, я заболела, плохо помню, как добралась до своей комнаты и рухнула на диван. Перепуганная Зиночка попросила шофёра занести вещи и немедленно позвонила Генке. Помню, как приехала бригада «скорой помощи», врач делал мне уколы, измерял давление и озадаченно качал головой.

Эти странные звуки разбиваемых ампул и капель лекарства, ударяющихся о тонкое стекло стакана, часто сменялись шумом хлопающих крыльев, распростертых надо мной. Наверное, я кричала, потому что Генка, постеливший себе на полу возле дивана, мгновенно подскакивал и, вытирая пот с моего лба, испуганно говорил: «Танечка, к нам никто не залетал. Тебе привиделось».


Я снова бежала по берегу реки, зная, что Марьюшка вынырнет из воды. Сестрица не показывалась, только горько крикнула мне: «А домой-то я тебе не велела заходить, Танька».


«Так я с собой в Хутор и не везла ничего, только Витюше пакет передала»,- оправдывалась я, высматривая в сером грязном потоке реки обидевшуюся Марьюшку. Сестрица высунула руку из воды и спросила: «Этот?»- показывая пакет, который я отдала Витюше. Не успела я спросить: «Откуда он?», как низкая туча, плывущая по небу над рекой, превратилась в стаю черных птиц, набросившихся на Марьюшкину руку и принявшихся остервенело клевать её.


…Я стала поправляться так же неожиданно, как и заболела. Майские праздники давно прошли, а мне предстояло заняться отчётами, из депо уже звонили. Несколько часов я проговорила по телефону с Вадимом, который грозился уволить Макса за то, что тот скрыл известие о моем отъезде. Вадим назвал дни, проведённые вдали от меня, вычеркнутыми из жизни.


Всё случившееся со мной было настолько неестественным, что вполне могло сойти за эпизод фильма ужасов. У меня леденела душа. Но Вадим разговаривал со мной так ласково и проникновенно, что я ощущала солнечный луч на своей щеке сквозь распахнутое окно. Видела, как по стене поднимается маленький серый паучок. Чувствовала аромат принесённой Генкой сирени, стоящей в огромной хрустальной вазе, и понимала, что постепенно возвращаюсь к жизни.

Мне захотелось поскорее рассказать обо всём Витюше. Тем более, они обещали с Юриком праздничный банкет по поводу завершения нашей работы в бане. За время моей болезни он ни разу не позвонил, такого раньше не было, друг называется!


Зиночка, увидев меня стоящей в коридоре у телефона, всплеснула руками:
- Это ещё что? Марш в кровать, сейчас бульон принесу! - я снова была слабой и беззащитной, она смело брала на себя руководство по моему выздоровлению, - Дохлая ты мне не нужна! Обещала ведь помочь совместного ребёночка воспитывать? Набирай сил, процесс воспитания затянется на долгие годы.


- Зин, со мной всё в порядке. Пойду ванну приму, спасибо, что присматривали за мной.

- Да это всё Генка, бредила ты ночью. Всё от какого-то ворона отбивалась. Таня, а вот ты скажи мне, муж твой бывший, который, как ты утверждаешь, никогда тебя не любил, он что, всю жизнь к тебе на половик будет спать бегать, если ты заболеешь?

Я открыла воду, налила пену для ванны и крикнула ей:

- Тебя что больше беспокоит, что он не может оставить женщину с температурой под сорок, находящуюся в бреду? Или то, что этот половик кажется ему мягче твоей кровати?

Зиночка в сердцах бросила крышку от кастрюли на стол. Я посмотрела на искрящуюся пушистую пену, пахнущую хвоей, и подумала, что давно не принимала ванну. Когда работала в бане, вполне хватало сауны и душа. Пузырёк шампуня выскользнул из рук и закатился под ванну.

Пришлось становиться на корточки. Рядом с тазами блеснуло что-то похожее на связку стеклянных бус. Ну конечно, так и есть, та самая гроздь винограда с экспериментальным маслом. Витюша страшно рассердился за то, что я потеряла её. Я подняла пузырёк, сдула с него пыль и, набирая телефон Витюши, поднесла пузырёк к светильнику.

На кончике грозди показалась тонкая полоска, указывающая, что масла в нём осталось только на донышке. Ай да Зиночка, хватает, как сорока всё, что блестит. Что она интересно им делала?

- Агентство девятого канала, - жизнерадостно сообщила трубка.

- Карина, привет, это Татьяна Алексеевна. Виктора можно услышать? У меня для него хорошая новость, я нашла рекламный образец масла. Правда его всё выпили, - громко, повернув голову к кухне, сообщила я, зная, что Зиночка прислушивается к разговору.

-Таня, вы давно приехали? - осторожно спросила Карина, жизнерадостные интонации её голоса мгновенно улетучились.

- Неделю назад, но я заболела сильно, несколько дней не вставала с постели. А что случилось? Ваш канал закрыли? Вот почему Виктор не звонил…

Карина прикрыла трубку рукой, очевидно приглашая кого-то к телефону. Через минуту я услышала голос Витюшиного директора:

- Татьяна, здравствуйте. Это Руслан Игоревич. Вы что, ничего не знаете?

- Что не знаю, чёрт возьми! - психанула я, заводясь, как оса, попавшая в поток осеннего ветра.

- Для нас это тоже огромное горе, поверьте. Виктора … больше нет. Примите мои соболезнования.

- Что вы несё…

- … несчастный случай. Он неудачно упал, ударившись виском. Его похоронили три дня назад. Мне очень жаль.

- Что?! Где упал? Как?! Почему мне никто…- я поняла, что сорвала голос. Передо мной стояла перепуганная Зиночка и хватала меня за руки, пытаясь удержать. Приседая, я начала биться головой о стенку и кричать:

- Будь ты проклята, Клавдия! Будь ты проклята, если все, кто мне дорог, должны умирать.

- Мы думали, ты знаешь, - виновато протянула Зиночка, снова укладывая меня в кровать, - доктор сказал, у тебя был сильнейший нервный срыв. Мы были уверены, это из-за смерти Виктора. А когда тебе звонили по поводу его похорон, ты в бреду третий день была.