Ведьмин грех. Роман. Часть 4.

4. Закон бумеранга
Алина Дольская

Генкин роман с Зиночкой, лишённый пикантных, будоражащих кровь, ситуаций, утратил свою таинственность, и вяло перетёк в вынужденный гражданский брак, к которому Генка, как оказалось, готов не был.

«Обременённая» большой семьёй Зинуля, смело взяла бразды правления в свои руки, быстро указав Генке на его место. Она даже сплавила Машуню к родителям, принеся в жертву процессу воспитания будущего супруга материнский инстинкт.

В шесть тридцать утра Генка бежал за свежим молоком, чтоб сварить кашку. С утра Зиночку тошнило. В обед прибегал, потому что ей требовался свежий воздух. После работы забирал из садика Машуню и отвозил к Зиночкиным родителям. Когда возвращался домой, Зинуля вальяжно лежала на диване, играя пультом от телевизора, и капризно спрашивала:

- Что у нас на ужин?

Генка переодевался и шёл на кухню греметь пустыми кастрюлями. Несколько раз он пытался «подать голос», но Зинуля перечисляла многочисленные рекомендации лечащего доктора, по словам которого ей, якобы, категорически запрещалось стоять у плиты, ходить в магазин, стирать или выносить мусор. Само собой разумеется, что всю работу по хозяйству должен был делать будущий отец.

- Это у тебя он направо-налево бегал, - подводила итог Зиночка на мои предупреждения, что она перегибает палку, и он сорвётся, - у меня ему не то, что подумать о других бабах, вздохнуть некогда будет!

Генка виновато отводил в сторону глаза, когда я встречала его с перегруженными сумками.

Раньше на рынок по выходным ходила я, давая ему возможность выспаться. Изумлённо разводил руками, с трудом затаскивая на пятый этаж многочисленные Зиночкины ковры, которые выбивал каждую субботу. В нашей семье это было исключительно моей обязанностью.

По часу колдовал над сложными диетическими блюдами, с недоумением вчитываясь в рецепты поварской книги. А мы-то с Ниной Петровной наивно полагали, что яичница – предел Генкиных кулинарных возможностей.

- Ничего, освоишься! - ободряюще хлопала по плечу Зинуля, надкусывая розовый бок спелого персика, и меланхолично перебирала шоколадные конфеты в вазочке.

Эта огромная ваза, наполненная красивыми фруктами и шоколадом, появившаяся на кухне, должна была свидетельствовать о Зиночкином превосходстве и её окончательной победе, постоянно напоминая мне о той безграничной любви и заботе, которую испытывал к ней Генка.

Мой удивительный и самый преданный друг Витюша, заехавший однажды в гости, долго смотрел на эту вазу, пока закипал чайник, а потом сказал:

- Вот стерва!

- Ты про что?

- Про Зину. На её столе стоит такая ваза…

- В её положении нужны витамины.

- В её положении не обязательно причинять тебе боль, метя свою территорию!

Витюша разливал чай в моей комнате, которая теперь, без Генкиных вещей, казалась слишком убранной, аккуратной и какой-то ненастоящей.

Мне вспомнилась картинка из старого букваря. Просторный зал: полированный шкаф, диван, окно со шторой, стол под абажуром. В мягком кресле перед телевизором сидит бабушка со спицами, на плечах ажурная шаль. На диване - дедушка, читающий газету с трубкой в руке.

За столом - папа с детьми и мама, наливающая чай. На папе - белая рубашка с галстуком. На голове мамы – модный высокий шиньон. Текст под картинкой: вечер в семье советских сталеваров.


Я понятия не имела, кто такие сталевары и зачем после работы им надо надевать галстук, но думала, что счастье - это вот такие тихие семейные вечера за столом под абажуром.

Сколько ж мне было лет? Пять? Семь? Мы с Марьюшкой ещё не ходили в школу и она, отобрав букварь, долго пыхтела над ним, слюнявя карандаш, потом протянула мне и довольная сказала: «Вот им!». На столе, покрытом белой скатертью лежала обглоданная до кости рыбина, стояла бутыль с мутной жидкостью, миска с картошкой, тарелка с огурцами. На лице папы красовался внушительный синяк, на маме появились телогрейка и валенки.


Марьюшка всегда была страшной проказницей, хулиганила не меньше братьев. Вечно мне попадало из-за неё. Однажды её поймали за кражу конфет в магазине. Возмутившаяся продавщица заперла её в кладовке и пошла за матерью. Когда они вернулись, Марьюшка доедала ворованные конфеты, оставленные ей, как улику. Она умудрилась накрасить ногти розовым лаком, облить себя тройным одеколоном и начистить свои тапочки кремом для обуви.

Продавщица, застонав, схватила Марьюшку за ухо и швырнула в руки матери, прихватившей ивовый прут. Вечером, приложив палец к губам, сестрёнка достала из кармана несколько приплюснутых конфет и протянула мне. Карамельки воняли одеколоном, но казались мне такими вкусными, потому что были припрятаны для меня.

Даже тогда, на реке, когда я испуганно остановилась, услышав хруст, она, весело взвизгнув, кубарем покатилась к полынье, чтоб оказаться рядом со мной. И только удивленно обернулась, когда кусок льдины мягко просел и стал накреняться, словно ночью кто-то осторожно подпилил его, как сук.

…- Таня, ты меня слышишь? - Витюша отрезал мне самый красивый кусок торта. Витюша, ничего не знавший ни о моём полуголодном детстве, ни о Генкином эгоизме, позволявшем как должное принимать мою заботу, сумел почувствовать, что значила для меня эта ваза. Каждое утро, выходя на кухню, я натыкалась на неё взглядом, рассматривала крупные красивые фрукты, обвешанные гроздьями спелого винограда, и представляла, как Генка выбирает их. Для Зиночки.


Как-то в детстве, когда я училась в первом классе, в школе устроили новогодний карнавал. Настоящий Дед Мороз раздавал нам подарки. Это был мой первый Новый год с ёлкой и хлопушками. Я прижала к себе шуршащий целлофановый пакет с блестящими конфетами и чуть не задохнулась от счастья.

Через секунду надо мной склонилась учительница, цепко выхватила подарок и бросила вслед Деду Морозу: «Петрович! Морошкина не оплачивала»! Морошкина – фамилия моей матери.


Не знаю, что ранило меня больше, то, что у родителей, как всегда, не было денег, или то, что Дед Мороз оказался сторожем Петровичем, от которого вечно несло чесноком. С тех пор, блестящие дорогие наборы, состоящие из сладостей, вызывают у меня неосознанное чувство стыда и подавленности, напоминая об унизительном изъятии не принадлежащего мне подарка.
Витюшино сердце болело моими болячками. Помешивая ложечкой чай, он спросил:


- Таня, ты хоть прописана в квартире?

- В общежитии, правда, мою комнату давно заняли соседи. Кто ж знал, я лет пять не появлялась там.

- Ах да, Зиночка! И муж твой тоже хорош…

- Вить, не надо,… пожалуйста. Чего уж теперь? Всё самое худшее случилось.

- Вот именно: самое худшее случилось! То есть, уже позади. Если загнивающая рана так или иначе приведёт к гангрене, лучше прижечь раскалённым железом, стерпеть боль, но сохранить ногу.

- Чувствуется влияние Юрика.

Витюша, застигнутый врасплох тем, что продолжал оставаться счастливым даже во время моего уныния, смутился:

- Он такой…умный.

- Да, классный мужик.

- А я ведь почти отчаялся, считал, что для меня всё кончено.

- Ты заслужил это, быть любимым.

- И ты, Танечка.

- Сомневаюсь, видимо у нас в роду по части счастливого замужества не очень. Моей матери тоже не лучшая доля выпала.

- Я часто думаю о ней, - Витюша осторожно поставил на стол чашку и пересел в кресло.

- О моей матери?

- О том, как сильно она тебя любила.

- Вот уж!!

- Да подожди, не перебивай. Я и раньше хотел сказать тебе это, да просто жалел.

- Жалел? Из-за того, что она меня как кукушонка…

- Вытолкнула из родительского гнезда, - продолжил, повысив голос Витюша, - потому что любила. Не хотела обрекать тебя на мученья, которые свалились на неё. Сама подумай, пьющий отец, нездоровые братья, непосильный труд с утра до ночи, беспросветная жизнь в глуши. Ей легче было оставить себе надёжную помощницу, переложив этот груз на твои плечи.

Кстати, есть легенда, по которой кукушка подкидывает яйцо в чужое гнездо, чтоб оставить птенца в живых. У неё в слюне вырабатывается какой-то яд, опасный именно для новорожденных птенчиков и решись она сама покормить детёныша, он погибнет.

Я вспомнила мать, стоящую у калитки и смотрящую вдаль, и у меня защемило сердце. Денежные переводы, которые я стала посылать ей, когда вышла замуж и дела наладились, всегда возвращались назад.

В редких письмах, написанных крупными круглыми буквами без знаков препинания, она писала, что у них всё по-старому и просила не приезжать. Только один раз ей потребовались деньги. На похороны моего брата Илюши, повесившегося перед окнами соседки, в которую он был безответно влюблён.


- Витюша, я столько лет обижалась на неё…

- Знаю, дорогая. Может, ты будешь первой женщиной в вашем роду, которая станет счастливой.

- Особенно теперь… - я показала пальцем на стену, за которой наигранно похохатывала Зиночка в ответ на недовольное ворчание Генки.

- Особенно теперь! - уверенно заявил Витюша.

- Уже поздно. Ты останешься переночевать? - спросила я, усевшись рядом с ним на кресло.

- А если Юрик будет звонить?

- Давай сообщим ему, где ты. Побудь со мной, мне очень плохо.

- Без комментариев, я остаюсь.

- Я люблю тебя.

Витюша скрестил пальцы рук, подпёр ими подбородок и сощурился, что всегда свидетельствовало о напряжённой работе его творческой мысли:

- Таня, а не провести ли нам эту ночь с пользой для дела?

-?!

- Да нет же, глупая. Я не о том.

- Как жаль,- игриво вздохнула я, - у тебя такой вид, словно ты разрабатываешь новый сценарий скандального ток-шоу.

- Угадала,- Витюша легко щёлкнул меня пальцем по носу и потёр руки, - стерв надо учить.

Мы позвонили Юрику. По отрывочным фразам Витюши, произнесённым менторским тоном, тот оценил ситуацию и мгновенно предпринял шаги к «интенсивной терапии».

Спустя сорок минут, в дверь дважды позвонили, сигнал звонка в Зиночкину квартиру. Когда Генка, оторвавшись от телевизора, открыл, на пороге возник улыбающийся посыльный из ресторана с двумя корзинами в руках. Одна была полна изысканных экзотических фруктов, другая – деликатесов с шампанским и коньяком. Строго предупреждённый посыльный звучно отчеканил заученный текст:

- Подарок для Татьяны и Виктора в знак благодарности за чудесно проведённый вечер с заверениями в любви и поздравлениями по случаю помолвки.

- Какой помолвки? Какого Виктора?- остолбенел Генка и уставился на посыльного.

Выпорхнувшая Зиночка бросила взгляд на корзинки, достойные кисти художников эпохи возрождения, и покрылась бурыми пятнами.

Вышедший из моей комнаты в тапочках на босу ногу Витюша, галантно раскланялся перед соседями, легко поднял тяжелые корзинки, сунул купюру посыльному и огорчённо вздохнул:

- Опять красная икра! Сколько раз предупреждал – Танечка любит чёрную. Кстати, уважаемые соседи, а не сыграть ли нам в «подкидного»? Надо ж как-то знакомиться ближе, жизнь долгая.

Генка перевёл взгляд на Зиночку, пожирающую глазами коробочки с деликатесами.

- Ты кто? - опомнился Генка, заиграв мускулами.

Витюша, не обратив внимания на грубую демонстрацию силы, уверенно взял Зиночку под руку и, всучив ей корзинку с деликатесами, повёл на кухню.

Когда стол был накрыт (мы так давно не собирались на кухне), Витюша откупорил шампанское и произнёс тост. Он сказал, что если бы судьба не толкнула Генку в Зиночкины объятия, ему не представился бы чудесный шанс сойтись с самой замечательной женщиной на свете, со мной.

- А я всегда считала, что твой приятель – гей, - мгновенно отреагировала Зиночка на самую замечательную женщину.

- А я всегда считал, что ты - её лучшая подруга, - изящно отбил удар Витюша. Зиночка недовольно дёрнула плечом.

Генка открыл бутылку коньяка, и ни на кого не глядя, налил себе в бокал:
- Может, ты нам ещё мораль прочтёшь?

- А зачем? Каждый получил то, что хотел. Не правда ли, Зина? Кстати, вынужден вас огорчить, мы узнавали варианты размена квартиры…

- А тебе какое дело до нашей квартиры? - вспыхнула Зиночка.

- Насколько я понял, Геннадий не планирует купить Татьяне квартиру?

Генка снова налил себе коньяк и залпом выпил.

Меня это удивило, он уже давно не пил такими дозами. Зиночка, знающая не понаслышке, чем это может закончиться, даже не попыталась предостеречь его.

- Ген… - я положила свою ладонь на его руку, поднимающую бокал, - ты сильнее этого, я знаю.

- Беспокоишься за меня? - в Генкиных глазах засветилась радость, -Мне так этого не хватает.

Зиночка фыркнула и выпила шампанское:

- Ты ещё пожалуйся ей, как тебе, бедному, достаётся!

Генка зло посмотрел в её сторону.

- Дурак я, так мне и надо. Такую женщину потерять ради…

- Ради кого?! Ну, продолжай!

Витюша, спокойно подкладывающий еду в мою тарелку, не обращал на них внимания и, дождавшись, когда за столом воцарилась полная тишина, продолжил:

- Вернёмся к нашим делам. Итак, Татьяне придётся остаться жить здесь.

- Ну, это мы ещё посмотрим, - вставила Зиночка, откусывая бутерброд с икрой.

- Заткнись. Она останется жить здесь, - перебил Генка, он перестал контролировать себя и говорил то, что было на уме, кажется впервые за последние семь месяцев, - если ты так печёшься о своих метрах, значит, уйду я!

- Браво! По-мужски, - Витюша чокнулся своим бокалом о Генкин, - но это не принципиально.

Речь, простите, не о вас. Мне глубоко наплевать на ваши семейно-соседские интрижки.
Буду откровенен, мы с моим другом давно подыскивали суррогатную мать. Пока Татьяна была счастлива в браке – Витюша пристально посмотрел на Зиночку – это было невозможно, другие кандидатуры нас не устраивали. Теперь, оставшись без мужа, она любезно согласилась на наши условия…


Я поперхнулась оливкой и закашляла, Витюша по праву считался лучшим сценаристом популярных ток-шоу. Но чтоб за считанные минуты так накалить ситуацию!

Генка вскочил и, перегнувшись через стол, схватил Витюшу за грудки:

- Только попробуй, козёл, к моей жене прикоснуться! Слышишь!

- К твоей жене?! - завопила Зиночка, повисая на его руке, - А я здесь кто тогда? Мимо проходила?!

Генка грубо отшвырнул её в сторону и принялся трусить побледневшего Витюшу:

- Ты ж её бросил, - заикался Витюша, прикрывая лицо, - у тебя есть Зина. А мы с Юриком о такой женщине и мечтать не смели. Я хочу оформить с ней фиктивный брак!

- Вы с Юриком!! Я тебе за Танюшку…

Зинуля вскочила и набросилась на Генку:
- Ах, ты!!! Тварь неблагодарная!

Она царапала в кровь Генкино лицо, пытаясь схватить его за волосы, но он, не обращая на это внимание, орал на Витюшу:

- Ребёнок вам нужен! Вот и забирайте Зинкиного, она всё равно его ненавидит! До меня только сейчас дошло, она на комнату нашу позарилась. Танюшку – назад, в общагу, меня принудительно в диспансер, а там и в тюрьму, у этой бы змеи всё получилось.

- Да я твоего выродка прямо в больнице задушу, - захрипела Зиночка, хватаясь за сковородку.

- Сзади!! - взвизгнул Витюша.

Генка развернулся на предупредительный окрик и сковородка целенаправленно припечаталась к его носу.

Генка взвыл и замахнулся на Зиночку. Я спокойно сидела за столом, продолжая накалывать на вилку оливки, милые бранятся, только тешатся. В дверь звонили, уже минут пять, наверное, соседи вызвали милицию. Когда я открыла, через порог перешагнул улыбающийся Юрик:

- «Скорую» вызывали?

- Юрик! Как вовремя!

Юрик отодвинул меня и зашагал на кухню, где истерично кричал Витюша, защищаясь табуреткой от нападавшей Зиночки. Генка сидел на полу, закрыв лицо окровавленными руками.

- Юрик! - обрадовался Витюша, - Как ты догадался?

- Иногда смотрю твои ток-шоу. Собирайся, Буревестник ты мой! Революционер -бунтовщик…мать твою…

Витюша на мгновенье расправил плечи и стал выше. Он вопросительно посмотрел на меня.

-Конечно, поезжай. О чём речь.

-Что тут у нас кроме традиционного мордобоя? У этого - перелом носа, забираем в больницу, - сказал Юрик, бегло осмотрев Генку, и повернулся к Зиночке, - женщина, вам помощь нужна?

- Нет, - процедила сквозь зубы она, утираясь рукой.

- Славненько повеселились, соседка, - бросил ей вслед Витюша, прячась за Юрика, - жалко, расходимся рано, даже в «подкидного» сыграть не удалось. Да вы бы всё равно проиграли! Как мне кажется…

Ну, Витюша, просто нет слов!


***
Мне приснился тревожный сон. Я бежала вдоль берега и кричала Марьюшке, плывущей по реке на льдине. Была ранняя весна, грязный рваный снег лежал клоками на лысых проталинах, дул сильный колючий ветер. Марьюшка сидела на льдине в одном ситцевом платьице и громко смеялась надо мной, увязающей по колено в мокрых сугробах.

- Ты же утонешь! - кричала я, сбрасывая с себя шубу.

Марьюшка соскальзывала в воду и выныривала, как русалка. Льдина под ней не таяла. Я вдруг так остро почувствовала, что сестра осталась навсегда озорной девочкой, а я стала взрослой женщиной, что у меня защемило сердце.

- Подожди, я сейчас! - крикнула я, намереваясь прыгнуть за ней в воду.

- Не-а, - лениво протянула она, перестав смеяться, - некогда мне тут с тобой. За братцем спешу.

Я поняла, что сестра ничего не знала об Илюшиной смерти.

- Так схоронили его. Прошлой осенью. Мать писала, сама-то я на похоронах не была.
Марьюшка снова нырнула и через минуту показалась над водой:

- Так ты, Танька, на девять дней приезжай. Как раз майские праздники будут. Приедешь?

- Мать не велит …

- А ты скажи ей, что я звала. Только из дома ничего не привози. Как позовут, сразу и поезжай. Да смотри, не обмани меня! Обещалась ведь!

- Кто позовёт-то?! - испугалась я, видя, как на Марьюшку налетает огромная серая глыба.

Марьюшка взвизгнула, схватилась за край появившейся из воды верёвки. Глыба с грохотом обрушилась на Марьюшку, разбившись на сотни звенящих осколков, и выбросила на льдину посиневшее тело Илюши с петлёй на шее. Марьюшка хохоча, стала тормошить брата, который пытался ослабить руками узел на шее.

Разлетающиеся в разные стороны кусочки льда звенели, как осколки разбившегося хрусталя, и постепенно переходили в настойчивую телефонную трель. Я проснулась и открыла глаза. Вытерла выступивший на лбу пот. Тело бил озноб.

Телефон звонил уже минут десять, Зиночка любезно сняла трубку параллельного в своей комнате и, прошаркав по коридору мягкими плюшевыми тапочками, постучала в мою дверь:

- Тань, ты дома? Тебе заведующая из бани звонит, говорит, это срочно.

Я, накинув халат, вышла в коридор к телефону.

- Танечка! - закашляла трубка хриплым голосом, - Выручай! Ты мне так нужна! Плачу по двойному тарифу!

- Лариса Павловна, что случилось? Вы же знаете, у меня завтра последний день, я увольняюсь…

Лариса Павловна сделала глубокий вдох, с наслаждением затянувшись любимой сигаретой, которую никогда не выпускала из пожелтевших пальцев, и перебила:

- Да помню я, помню. Я вам с Виктором уже и замену нашла, двух студенток, и расчетные приказала выдать преждевременно, но здесь такое дело, понимаешь, проверка к нам едет из треста. Баньку-то нашу допотопную давно закрывать собирались. Только люди всё равно ходят, те, кто рядом живёт. Мы её просто так отдавать не собираемся.

- И что?

- Как что? Мы сейчас всем миром баню драим. Чтоб сверкала и блестела. А тут, как на грех, все чистящие средства закончились. Раствор для обработки санузлов привезут только послезавтра. Ильинична, которая туалеты и сантехнику моет, слегла с тяжелейшим гриппом. Студенточки эти ещё толком ничего не умеют…

- Лариса Павловна…

- Танечка, не могла бы ты выйти послезавтра? Я не прошу тебя поработать за Ильиничну, мы сами все туалеты до блеска вычистим, но обрабатывать сантехнику надо, когда людей нет в помещении. Ты же знаешь.

Ещё бы мне не знать! Как большинство хозяйственных женщин, не обременённых принципами порядочности, Лариса Павловна умела работать с выгодой для себя. Качественные дорогостоящие гели и порошки, предназначенные для обработки кафеля и сантехники, прямиком направлялись к ней домой. А так же ещё к двум-трём заинтересованным и посвящённым лицам.

А бедная Ильинична, раз в неделю, надевала защитные очки, респиратор, резиновые перчатки, фартук, сапоги и осторожно наливала из стеклянной бутыли соляную кислоту, чтоб, разбавив водой, приготовить раствор для отбеливания унитазов.

Однажды Витюша, застав её в таком виде в двенадцать ночи в кладовке для инвентаря, чуть не грохнулся в обморок и получил жуткий нагоняй от Ильиничны.

- А если б я с перепуга бутыль выронила? - орала Ильинична, когда мы, закончив работу, собирались домой, - Эта ж концентрированная гадость до кости прожигает.

- Лариса Павловна, я никогда не работала с кислотой и думаю, не стоит начинать в последний день… - ответила я.

- Танечка! Ильинична сама приготовит раствор, придёт на полчаса, никуда не денется. Тебе только останется обработать им сантехнику во всех туалетах. Ну, последний раз?!
Дружочек, ну помоги мне! Я же тебя выручала, когда тебе было надо?

Лариса Павловна умела уговаривать, и я согласилась. Прежде, чем я успела попрощаться, раздался тихий щелчок, Зиночка любила подслушивать чужие разговоры.

Я включила свет на кухне и по нетронутому ужину на её столе поняла, что Генка снова задерживался допоздна. После разыгранного Витюшей спектакля и заживления Генкиного носа их отношения окончательно испортились.

Генка сорвался с цепи, он больше не хотел сдувать пылинки с будущей матери своего ребёнка. Он по-прежнему покупал ей красивые фрукты, но теперь, в двойном объёме. Второй пакет всегда появлялся на моём столе. Если ему предстояла гимнастика на перекладине с коврами и выбивалкой, он заходил в мою комнату и молча скатывал палас.

В моём холодильнике стали появляться продукты, которые он покупал, отправляясь по выходным на рынок. Он снова стал весёлым и беззаботным, находя в создавшейся ситуации много комичного. Вернувшись однажды с работы и пройдя на кухню, закричал:

- Девочки! Я вернулся в родной террариум, кто свободен? Покормите чем-нибудь!

Мы одновременно выскочили из комнат и уставились друг на друга. Радостный Генка держал в руках два торта.

Зиночка настороженно относилась к нашему примирению, оно совершенно не входило в её планы. Генка не обращал внимания на её отчаянные попытки разграничить статус бывших и будущих жён. Более того, он снова начал ездить в свои незапланированные командировки по выходным и возвращался уставшим и счастливым.

Теперь мы обе знали, что это означало. Но в отличие от Зиночки, я проводила свои субботние вечера не за просмотром сериалов, а в ненасытных объятиях Вадима, который снял для меня квартиру недалеко от дома.

Это произошло через месяц после вечера в ресторане. Однажды, выйдя из депо, я заметила у проходной знакомый джип и удивилась, что Максима нет рядом. Когда поравнялась с машиной, передняя дверца открылась. Очевидно, это было приглашение. Я, не моргнув глазом, пошла дальше, даже не замедлив шаг.