Ведьмин грех. Роман. Часть 1

1. Канцелярская мышь и кот в мешке
Алина Дольская

- Стоять! Руки за спину! Быстро!- я вздрогнула и замедлила шаг. Резкий окрик,
раздавшийся позади меня, можно было принять за шутку, если бы не полумрак в пустом коридоре.

До архива, куда я несла тяжёлые папки, оставалось ещё метров пять. Бесконечные лабиринты темных лестниц и закоулков нашего полуразрушенного депо, всегда были притчей во языцех. Половина комнат пустовала, вторую брали в аренду фирмы-однодневки, вырастающие ниоткуда, как грибы. Я остановилась. Кричать и звать на помощь было бесполезно. Смена закончилась два часа назад.

- Я сказал, руки за спину!- грубо прохрипел кто-то, дышащий мне в затылок.
Сколько раз я слышала об этих душераздирающих историях. Несчастья происходили почти рядом, даже с моими знакомыми, но ничему не учили меня, уверенную, что со мной ничего такого случиться не может. Хватило же ума додуматься тащить папки в полуподвальное старое помещение в семь вечера!

Папки выскользнули у меня из рук и с грохотом упали на пол. В минуты стрессовых ситуаций люди покрываются липким потом, некоторые впадают в шок, а я начинаю икать. Однажды в зоопарке смотритель попросил меня выйти из павильона, потому что молодые ослики, услышав мою икоту, впали в крайнее возбуждение.

На мои плечи осторожно легла мужская рука, кто-то уткнулся теплыми губами в мой затылок и виновато буркнул:
- Танечка, сколько лет, сколько зим, привет, дружок…рада меня видеть?

Но было поздно, мне стало не хватать воздуха. Когда передо мной возник Макс, бывший одноклассник, я закусила губу, пытаясь прервать рвущийся наружу ослиный возглас. Моё перекошенное лицо с посиневшим носом привело его в замешательство. Он принялся поднимать рассыпавшиеся бумаги.

Из сбивчивых торопливых объяснений я поняла, что он работает водителем, возит какого-то босса, «классного мужика», часто по делам заезжает в депо, но ни разу не смог застать меня на месте. Узнав, что я ещё не ушла, решил поискать. Ему жаль, что его глупая выходка причинила мне такие неудобства.

Неудобства? Я не ослышалась?! Я стояла, не шелохнувшись, пытаясь сдерживать дыхание, а он, сволочь, ползал на коленях, периодически роняя мои папки, и давился от смеха над моим очередным « йёо-о!».

- Ты ещё ржешь, гад?- скороговоркой, между приступами, спросила я.
Макс сделал каменное лицо, приложил руку к груди, выражая готовность нести любое наказание:
- Тань, поехали в кафе, посидим, пообщаемся? Ты сегодня свободна?


Я хотела ответить, что свободна и тоже рада его видеть, но моё горло издало такой жалобный протяжный рык, в ответ на который упал бы не только Макс, но и сдохло бы от хохота целое ослиное стадо.

У Макса началась истерика. Он уже не ржал, а рыдал, хватая открытым ртом воздух.
- На бис повторишь?


Я стукнула его папкой, и мы пошли открывать архив. Помогая мне раскладывать папки на стеллажи, он искоса наблюдал за мной. Когда очередной звук, состоящий из сплошных гласных, резанул тишину, Макс закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.

- Тань, нас в кафе не пустят…

- Да пошёл ты…

Мы уже собирались выходить, когда в дверном проёме возник силуэт, как я поняла, «классного мужика», потому что Макс кивнул ему.

- Ты что здесь делаешь…- зашипел он, медленно наступая на Макса. Этот шёпот был таким ледяным и беспощадным, что с лица Макса весёлость как рукой сдуло.

- Вадим Петро …
Мужчина шагнул и грубо схватил Макса за борт куртки.


- Да я одноклассницу встретил,…вы же сказали…свободен…

- Ключи от джипа где?!

Макс хлопнул по карману брюк и, бледнея, стал мотать головой.

«Классный мужик» с негодованием оттолкнул Макса и угрожающе захрипел:
- Минуту назад вахтёр выпустил джип с территории депо. Если ты здесь, кто сидит за рулём моей машины? Тебе расплатиться всей жизни не хватит…

Макса словно током ударило. Он дёрнулся, неестественно взмахнув руками, и сорвался с места. Тишина пустого коридора взорвалась дробью удаляющихся шагов.

- У вас угнали машину?- спросила я.

Вадим Петрович повернулся ко мне. Обычное, ничем не примечательное лицо. Правильные симметричные черты. Глаза черные, как маслины, с поволокой. Губы резко очерченные. Даже слишком резко для мужчины, словно он обвёл их контурным карандашом.

- Нет, Танечка… джип стоит на месте, кстати, разрешите представиться: Вадим.

- Очень приятно, - машинально ответила я, разглядывая черные, зачесанные назад волосы. От прямого пробора они падали на лоб редкой челкой, а за ушами касались воротника френча. В пик моды на коротко стриженные и лысые головы носить такую причёску было смелостью или признаком собственного стиля. Она очень шла ему, словно дополняла внутреннее «я», выражающее одновременно вызов общепринятым нормам и готовность соблюдать условности.

- Вы, кажется, перестали икать…

- Так этот спектакль был для меня?

Он помог мне закрыть дверь.

- Макс столько о вас рассказывал. Не мог я допустить, чтоб встреча моего любимого шофёра со своей одноклассницей оказалась под угрозой срыва. Чего только не сделаешь ради хорошего друга.

Я не совсем поняла, что именно прозвучало в его голосе, ирония или откровенная издёвка. Его губы слегка дрогнули, он пристально посмотрел на меня, словно хотел узнать, что привлекало Макса в такой серой мышке, как я, и, очевидно, найдя ответ, улыбнулся.
А я почувствовала себя старой и уставшей. Впервые в жизни.

Права была Алла Будницкая, говорившая, что выглядеть надо так, словно каждую минуту может «случиться мужчина». Вряд ли фраза относилась к дням генеральной уборки складских помещений в депо. На мне была толстая драповая юбка, вязаный растянутый свитер, на ногах - войлочные полуботинки, - помещение не отапливалось.

Мне показалось, Вадим Петрович догадался, о чем я думаю, и поспешил любезно откланяться, даже галантно наклонился к моей руке. Не знаю, что на меня нашло, вместо того, чтоб немедленно её отдернуть, я, гордо расправив плечи, словно мужчины всю жизнь целовали мне пальчики, протянула руку.

Он вдруг напрягся, взглянул на меня исподлобья. Рука была вымазана штемпельной краской, на указательном пальце синел инвентаризационный номер. Я готова была провалиться сквозь землю. Вадим Петрович тяжело вздохнул, нежно взял мою ладонь, легко коснулся губами запястья и прижал к своей щеке.

Я не стала говорить, что запись на указательном пальце была не единственной. Когда он поднял голову, его нос с отпечатавшимися цифрами инвентарного номера …это было зрелище! Я с трудом сдержалась, чтоб не рассмеяться, одарив Вадима Петровича самой ослепительной улыбкой.

Вернувшись в свой кабинет, подошла к раскрытому окну и услышала их разговор. Макс любовно протирал тряпочкой лобовое стекло джипа, Вадим Петрович подшучивал над водителем:
- Не знал, что ты умеешь так быстро бегать.

- Не знал, что вы умеете так глупо шутить, - огрызнулся Макс.
- Куда уж мне до тебя, умник.

- Что это у вас на носу? Цифры какие-то, - повернувшись, спросил Макс. Вадим Петрович потёр рукой нос, посмотрел на свои синие пальцы и хмыкнул:
- Чернила…с ума сойти. Это я, милейший друг Максим, целовал лапки твоей канцелярской мышке. Чернильные лапки. Где ты только таких находишь. Я думал, чернила уже вышли из моды.

- Так она землячка моя, родом с Дальнего Хутора. Мы и учились вместе, в одном технаре. Татьяна здесь замуж вышла, домой не вернулась.

- Нашла своё женское счастье?

- Да какое там счастье? Ей возвращаться было некуда. Родители пьющие, четверо детей, двое неполноценных. На её глазах погибла сестра-двойняшка, они зимой бельё в проруби полоскали, лёд треснул, Танюшку успели вытащить, Марью нашли только весной. Таня очень долго потом не разговаривала. Она и теперь заикаться начинает, если волнуется сильно.

- Ну, ты придурок полный, пугать ещё её вздумал!

Макс виновато развёл руками, поник головой:
- Точно придурок, каюсь. А насчёт канцелярской мышки вы зря. Танька очень красивая, только не каждому дано понять. Такая женщина для знатоков.

Вадим Петрович не ответил, резко повернул голову и посмотрел на окно. Он был уверен, что я буду смотреть ему вслед. И так загадочно хмыкнул, что Макс с раздражением хлопнул дверью, почувствовав себя лишним.

Вадим Петрович сделал это для себя, подумала я и почувствовала, как радостно встрепенулось моё сердце.


***
Едва я успела бросить на пол тяжелые сумки, из кухни раздалось недовольное ворчание. Соседка пекла блины, изредка выкрикивая угрозы невидимому противнику. Невидимым противником была я, с тех самых пор, как вышла замуж за Генку, лишив её, таким образом, перспективы заполучить ещё одну комнату в нашей коммуналке.

Генка достался мне по наследству вместе с железной кроватью, как кот в мешке. Я лежала в больнице после аппендицита, страшно мучаясь, когда панцирная сетка прогибалась под тяжестью тела. В послеоперационной палате стояли допотопные железные койки, в которых больные болтались, как мухи в паутине. Только у Нины Петровны между сеткой и матрасами лежал деревянный щит.

- Танечка, меня скоро выписывают, переселяйтесь на мою кровать,- сказала она, - оставляю вам её по наследству.

- Спасибо. Я привыкла, у нас в общежитии такие же стоят.

- Вы живёте в общежитии? Никогда бы не подумала.

- Так вышло…

Она откинула одеяло и села.
- Как же не повезло моему Генке…

Я насторожилась. У Нины Петровны были осложнения после наркоза, врач просил присматривать за ней. Наши кровати стояли рядом, и мы успели подружиться.

- При чём здесь ваш Генка? Вы в порядке?
Она просунула ноги в тапочки и пересела на мою кровать.

- Не волнуйтесь, Танечка, я в своём уме. А вот вам бы не мешало отложить в сторону свои умные книжки, которые вы читаете запоем, и посмотреть по сторонам.

- Что-то не пойму, к чему это вы?

- Генка мой, конечно, хороший парень, добрый. Только подозреваю, что в больницу каждый день ходит не из-за уважения к матери, увы. Мой сын влюбился.

- В кого?

- В вас, Танечка, и просил меня поговорить с вами. Генка человек мягкий, почти безвольный. Ему бы жену - вам под стать…

- Ну, вы даете, Нина Петровна! Да что вы обо мне знаете, чтоб так запросто сыну своему сватать?

- То, что добрая и заботливая, знаю: за всеми тяжелыми ходишь, прислуживаешь, не брезгуешь. То, что работящая - по рукам вижу. То, что несчастливая - по глазам, - она накрыла морщинистой рукой мою ладонь и, поглаживая, стала приговаривать: стерпится - слюбится.

Лицо у неё было неестественно белое, от этого печальные голубые глаза казались яркими, почти васильковыми. У меня не хватило наглости сказать, что брак с её сыном не входит в мои планы. А когда, спустя месяц, в дверь моей комнаты постучались, и на пороге появился статный, широкоплечий парень, улыбчивый, синеглазый, русоволосый, я лишний раз убедилась в её мудрости и дальновидности. «Любви хочешь, доченька? Чтоб как в сказке?- грустно спросила она, когда я снова уткнулась в книгу, давая понять, что разговор о женитьбе её сына мне неинтересен, - будет тебе сказка, не сомневайся».


…- Здравствуйте, я Гена из больницы, помните? У мамы сегодня юбилей, я приехал за вами.
«Гена из больницы» сиял, как начищенный самовар и был похож на картинку из детской книжки про дядю Стёпу. Так я впервые попала в их коммуналку.


После юбилея были крещенские пельмени, масленичные блины, пасхальные куличики. За круглым столом, накрытым льняной скатертью, мы втроём чаёвничали, играли в карты, если шёл дождь, смотрели телевизор или разматывали пряжу. Нина Петровна была рукодельницей.

Генка работал в авторемонтной мастерской, мог с лёгкостью отремонтировать любую технику. Мне были неведомы прелести домашнего очага и полноценной семейной жизни, но что-то происходило под этим желтым абажуром, бросающим мягкий свет на фарфоровые статуэтки, стоящие на комоде. Здесь было всегда так тепло и уютно, от чего сладко щемило в области солнечного сплетения, а на душе становилось радостно и спокойно.


Нина Петровна заболела внезапно, болезнь дала обострение. Мне пришлось научиться делать уколы. Генка осунулся и не отходил от кровати матери. Когда её не стало, он неумело обхватил меня руками, уткнулся головой в моё плечо и попросил: «Не бросай меня, Таня. Слышишь, хоть ты не бросай».


***
- Зинуля, что случилось? У тебя что-то сгорело? - миролюбиво спросила я, раздеваясь в прихожей. Из нашей комнаты раздавался Генкин храп, похожий на рёв паровозного гудка.
Зиночка оторвалась от блинов, упёрлась руками в крутые бока, обтянутые черными лосинами, сдула со лба нависший завиток:

- У меня?! Твой благоверный чайник на плите оставил! А если б я не пришла с работы? На прошлой неделе у нас был потоп из-за него, на этой – пожар! Как вы меня достали!
На моей плите стоял обугленный чайник. По стене к потолку тянулась черная закопченная полоса.

- О, чёрт…- я опустилась на стул, - Зинуля...

- Что, Зинуля! Он твой муж! Оформляй отпуск на время его запоев и нянчи его сама! Есть хочешь? Бери блины, пока горячие! - она ловко поддела вилкой три тонких блинчика, бросила на чистую тарелку, положила сверху кубик сливочного масла и протянула мне. Масло стало пузыриться, растекаясь по поджаристому краю, и собираться ароматным желтым озерцом.


Есть мне не хотелось, ком стоял в горле, но отказаться означало обидеть, не оценив по достоинству жертвенности её многогранной души, способной одновременно карать и миловать.

Зиночка было из категории тех простых прямолинейных особ, которые режут в глаза правду-матку, считая своим долгом озвучить чужую проблему. Чем жёстче и бесцеремоннее были её «благие намерения», всегда начинающиеся словами «я же предупреждала», тем с большим рвением она стремилась зализать раны человеку, из-под которого минуту назад выбивала ногой табуретку.


Генка любил выпить, Нина Петровна умело скрывала это. Представляю, чего стоило ему сдерживать себя, пока он ухаживал за мной, строго выполняя предписание матери. Я не придавала значения странным ситуациям, когда он вдруг пропадал на несколько дней, а она лично приезжала, чтоб отменить назначенное свидание, боясь, что я могу заехать к ним и увидеть раньше времени то, что может повлиять на моё решение.


После того, как мы поженились, и я переехала к нему, отрезав таким образом любые пути к отступлению, выяснилось, что хороший добрый Генка периодически уходит в запой. Он напоминал мне отца, тихого, безропотного человека, у которого было всего три страсти: моя мать, лошади и выпивка.


Если б не золотые руки, способные «блоху подковать», Генку давно вышвырнули бы с работы. Все квартиры в нашем подъезде были отремонтированы этими руками, наша коммуналка считалась самой благоустроенной, а Зиночка, в качестве компенсации, имела эксклюзивные права на круглосуточное ремонтно-техническое обслуживание своих двух комнат. Я всегда с радостью соглашалась присматривать за её пятилетней Машкой, когда брошенная мужем Зинуля пыталась в очередной раз наладить личную жизнь.

- Зин, прости меня. У нас на работе такая запарка, на обед времени не остаётся, не то, чтоб отпроситься.

Зиночка вытерла полотенцем руки, села рядом, отчаянно тряхнула рыжей гривой. Медные спиральки, как пружинки, запрыгали вокруг её головы.

- Да ладно, я ж понимаю. Пропьётся и опять как шёлковый будет. Снова станет тебе руки целовать и мордой об пол биться. Везёт нам с тобой, Танька, твой козлик – пьющий, мой – гулящий. Хотя и от твоего иногда духами попахивает. Кобель ещё тот.

- Спасибо, что напомнила.

- Шила в мешке не утаишь.

Пьющий козлик с грохотом свалился с кровати. Из комнаты раздался вопль, звон битого стекла, трёхэтажный мат и после минутной паузы четко сформулированный вопрос:

- Вы кто!? И все ко мне? А глазки чего таращим?


***
На улице было безлюдно. Выпавший недавно снег надел на деревья ажурные пуховые шали. Свет в окнах, разукрашенных тонкими узорами инея, бросал на сугробы кружевные тени. В воздухе стояла такая свежесть и чистота, что неудачные эпизоды собственной жизни воспринимались как абзацы с помарками, которые ещё можно успеть переписать набело.

С десяти вечера до часа ночи я работаю в бане, убираю мужское отделение. Работа не пыльная, скорей, мокрая: подмести и вымыть раздевалку, смыть из шланга скамейки и душевые, обработать коврики и тазы, убрать сауну.

Генка несколько раз пытался уговорить меня бросить это занятие, он неплохо зарабатывал, мы даже планировали купить квартиру. Зинуля называла мои вечерние подработки комплексом Золушки, скучающей по чугункам и мётлам. А я бежала в свою баню, как на праздник, радуясь тому, что смогу, наконец, побыть в одиночестве.

Не буду утверждать, что сознательно избегаю общества или имею нрав замкнутый и скрытный, только в силу сложившихся обстоятельств (и жилищных условий), постоянно ощущала себя уязвимой и незащищённой, словно стояла на узком перроне между встречными товарняками. Моя жизнь всегда была открытой, как на ладони.

Люди часто врывались в неё, не удосужившись спросить разрешения, причём те, кто бесцеремонно возлагал на себя обязанности опекунов и советчиков, почему-то считали себя моими лучшими друзьями.

Баня стала единственным местом, где я оставалась наедине с собственными мыслями, не боясь быть прерванной и застигнутой врасплох идиотским вопросом: «Ну, как дела, чем занимаешься»? Почему я должна каждые два часа, рассказывать о своих делах кому-нибудь, изнывающему от скуки? Улавливать при этом лёгкий вздох разочарования, если «всё прекрасно», или плохо скрываемое облегчение, когда «хуже не бывает».

Ох, эти милые подружки, помнящие наизусть мой телефон. С какой радостью вы спешите придти мне на помощь в дни тягостных лишений, с каким сожалением пытаетесь делать вид, что счастливы, когда наступает праздник и на моей улице.

Виктор говорит, людям легче подать милостыню, чем присутствовать на чужом празднике. У Евгения Богата, есть рассказ, в котором мужчина, живущий в многоэтажке, впадает в бешенство из-за стука с верхнего этажа. Приходит к соседу и требует немедленно прекратить шум. Сосед заканчивал прибивать к крестовине новогоднюю ёлку и сделал ещё несколько ударов молотком. Тогда тот принёс ружьё и выстрелил в соседа в упор.

Богат пишет, трагедии не произошло бы, если б вместо елки хозяин вбивал гвозди в крышку гроба. Убийца первым поспешил бы на помощь в горе. Но чужого семейного счастья и благополучия перенести не смог.

Я столько раз сталкивалась с этим в жизни, что уверена, настоящие друзья познаются не в беде, а в радости. Иногда людское равнодушие и нежелание помочь не так больно ранят, как затаённое злорадство и зависть.

Виктор из тех, кто умеет радоваться за других, искренне сопереживать и щедро делиться всем, чем дорожит сам. Редчайший дар в наше время. Он работает уборщиком в женском отделении. Когда я узнала, как нас распределили при трудоустройстве, подумала, у заведующей баней не всё нормально с головой.

Мы начинаем уборку, когда самые заядлые парильщики ещё хлещут себя вениками в парилке. В этой связи, его появление в женском отделении, а моё в мужском, было абсурдным с позиции здравого смысла. «Не напрягайся, женщинами я не интересуюсь, - просто сказал он, протягивая для знакомства руку и, помедлив, добавил, - Витюша».

Через несколько месяцев мы так подружились, что перестали стесняться друг друга. Витюша успевал убрать своё отделение раньше и приходил помогать мне. Баня всегда была жарко натоплена, одежда промокала насквозь, и надевать рабочий халат не имело смысла. После уборки мы валялись в сауне и вели задушевные разговоры. Потом шли домой по опустевшим улицам. Проводив меня до подъезда, Витюша складывал губы дудочкой для воздушного поцелуя и просил:

- Пожелай мне встретить какого-нибудь красивого мальчика, крутого, сильного…

- И волосатого…

- Это уж как повезёт,- Витюша смущённо опускал глазки.

- Если повезёт, дашь попользоваться? Мне бы тоже не помешало… - спрашивала я, сдерживая смех. Витюшина манерность меня забавляла.

Он вспыхивал, обижался и, сопя, шёл прочь.


***
Витюша встретил свого красивого крутого мальчика ранней весной, при весьма неблагоприятных обстоятельствах.

Не скрывающий своих однополых привязанностей, он заприметил одиноко сидящего на лавочке юношу. Дело происходило в излюбленном месте сбора геев, и его предложение познакомиться, в этом контексте, рассматривалось как само собой разумеющееся.

Молодой человек оказался любителем дешёвых инсценировок, по условному сигналу к лавочке подошли четверо отморозков и начали с ожесточением избивать «грязного педераста» осмелившегося приставать к «правильному пацану». Неизвестно, что больше оскорбило «правильных пацанов», Витюшино предложение или наличие в его кармане толстого портмоне, золотых часов и стильной печатки.

Его, без всего этого, в бессознательном состоянии, истекающего кровью, нашли прохожие и вызвали «скорую». День он провёл в реанимационном отделении, прежде чем увидел своего лечащего врача.

- Таня, девочка моя,- шепелявил разбитыми губами Витюша, сидя на кровати, когда я пыталась напоить его куриным бульоном, - ты не представляешь, открываю глаза, а он склонился надо мной, во всём белом…

- Представляю, давай ещё ложечку, осторожно, не обожгись...

- Высокий, широкоплечий…

- Смотри, какой бульон вкусный, прозрачный. Ты столько крови потерял…

- А глаза, Таня! Глаза полны скорби и… ужаса!

- Ещё бы, такой кусок фарша увидеть перед собой…

Витюша уставился на меня и демонстративно отвернул голову.
- Вить, ну, ешь давай, а? Не поправишься, кто мне будет половики резиновые таскать в бане?

- Только о себе думаешь, - буркнул он и, забрав банку, стал есть сам, - ты шоколад принесла?

- Принесла. Не боишься за фигуру?

- Шоколад не для меня.

- Для этого, в белом?

- У этого в белом есть имя, его зовут Юрий Валентинович. Бог мой, имя - то какое: Юрий, Юрочка, Юрасик.

- Ты на этот раз не ошибся?

Витюша резко протянул мне банку.
- Я что, слепой? У меня нет сердца, я не способен чувствовать, как относится ко мне мужчина?

- Способен, конечно. Но глаз у тебя заплыл, может, ты плохо рассмотрел…

- Ой, как мы любим ехидничать, - хотел покривляться Витюша, но видимо гримасничать ему было больно и он, тяжело вздохнув, замолчал. Он сидел на кровати, забинтованный, с изуродованным лицом и был таким жалким и одиноким, что у меня защемило сердце:

- Прости. Я очень хочу, чтоб у тебя кто-то появился, достойный тебя. И очень боюсь, что ты опять можешь пострадать.

Витюша попытался меня обнять:

- Если бы все, Танечка, были такими понимающими, как ты. За что люди нас так ненавидят? Ты только подумай, самый удивительный и необычный цветок на дереве любви вызывает у окружающих агрессию и зависть.

- Насчёт зависти ты перегнул.

- Однополая любовь это…

- Тупиковая ветвь цивилизации.

- А кто сказал, что всё в этом мире должно стремительно развиваться, совершенствоваться и приносить плоды?

- Законы природы.

- Законы природы?! Ты сама веришь в то, что говоришь? Пустоцвет, не приносящий плодов, цветёт и благоухает наравне со всеми. Он часть экосистемы. Мы - единственные, кому позволено просто любить и дарить наслаждение. За это вы нас ненавидите и преследуете?

Или за то, что мы не собираемся оставлять плоды своей любви, улучшая вашу сраную цивилизацию? Нам и ваших плодов хватает. Посмотри, сколько их, брошенных, незаконнорожденных детей, зачатых в угаре. И сколько однополых семей, готовых брать на воспитание выброшенные плоды вашей «правильной любви».

Витюша замолчал, устало откинулся на подушку.

- О всей цивилизации так пренебрежительно говорить не будем. Да ты не сердись, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть. Мне, честно говоря, абсолютно наплевать, кто каким способом снимает сексуальное напряжение.

- Как ты вульгарна! Почему всё обязательно сводится к физиологии? Просто ты не встретила настоящую любовь. Не испытала настоящую страсть.

- Ты испытал, и как это?

Витюша сложил ладони, поднёс к своим губам, помолчал. Потом, прикрыв глаза, стал говорить, отрывисто, горячо, возбуждённо:

-Это когда одна душа на два тела. Когда вздохнуть не можешь, если любимому плохо. Когда твоё сердце бьётся в его груди, а душа в минуты счастья поднимается на такую запредельную высоту, что и умереть не страшно. Любовь- единственное, что способно оторвать человека от земли, вернуть в первородное состояние чистого сгустка космической энергии. Это слияние душ на астральном уровне, где не имеют значения половые, расовые или возрастные ограничения.

Я поперхнулась долькой апельсина, который мы ели.

-Чего-чего? Ты сейчас с кем разговаривал? - и потрогала его лоб. В Витюше пылали такие страсти, полные огня и жертвенности, что даже переломы и ноющие раны не могли бросить тень на алтарь того чувства, которому он готов был служить сиюминутно,- Если все «голубые» так тонко воспринимают мир, я готова стать геем … слушай, а ты кто?

- Как кто? Витя из бани.

- По жизни?

- С чего ты вдруг заинтересовалась? Мы столько с тобой, Танечка, разговоров разговаривали под берёзовый веничек. Или забыла? У кого из нас сотрясение мозга?

- Знаешь, Витя, я поняла, что совсем не знаю тебя.

- Девочка моя, страшно, не то, что не знаешь меня. Страшно то, что не знаешь себя, - и, помолчав, добавил, - как здорово, что про всё это не знает твой Генка! Подай, пожалуйста, утку.a