Светлая моя Пелагея... ( рассказ)

У моей бабки было редкое имя - Пелагея. И сама она, маленькая, горбатая, с выбившимися из-под платка прядками волос цвета
выбеленного льна, походила на Бабу-Ягу. Зачитываясь в детстве сказками, я была уверена, моя бабушка должна была жить в
родовом поместье. Ходить в чёрном кружевном чепце, в сопровождении лоснящихся борзых. И однажды, сидя у камина,
подозвать меня пальцем с нанизанным крупным перстнем и открыть какую-нибудь страшную тайну.

Но Пелагея была неграмотной. Не умела ни читать, ни писать. Прожила трудную нелёгкую жизнь. Ходила, окруженная курами,
утками и гусями, вставала с первыми петухами. Деревенька, в которой она родилась, называлась Доброгорща и была точной копией
гоголевской Диканьки.

Бабка жила в настоящей хате-мазанке, крытой соломой. Полы в ней были земляные, застелены домоткаными половиками. Вдоль стен
стояли лавки из почерневшего дерева. Дубовую кровать украшали яркие лоскутные покрывала. На маленьких оконцах висели короткие
занавески с подзорами. На печке, которую бабка любовно подбеливала к большим праздникам, стояли глиняные крынки и макитры.

В комнате, которую отводили гостям, висели иконы, убранные расшитыми украинскими рушниками, и семейные чёрно-белые
фотографии. Я всматривалась в незнакомые строгие лица и слышала, как стучит моё сердце. Они наблюдали за мной сверху.

Бабка ласково гладила меня по голове и рассказывала про деда Андрея, не вернувшегося с войны. Про сестёр и братьев. Про сыновей,
Петра и Василия, которых поднимала одна. Но мне это было не интересно. В горнице у бабки стоял старый дубовый сундук, обитый по
углам кованым железом. Она застилала его цветастой клеёнкой и никогда не открывала. Я не сомневалась, она хранила в нём свои
сокровища и драгоценности. Возможно, там, на самом дне, прикрытые для отвода глаз пожелтевшими газетами, хранились настоящие
царские монеты. Или другое несметное богатство.

Этот сундук был моей головной болью. Я ходила вокруг него, как лиса вокруг винограда, но бабка строго-настрого запрещала к нему
прикасаться. Залезть в него без спроса я боялась.

Шли годы, я взрослела, но приезжая к бабке на каникулы, всё больше убеждалась в том, что ей есть что скрывать. На все мои вопросы
по поводу сундука, она отмалчивалась и даже сердилась.
-Придёт время, узнаешь, - буркнула она как-то, замешивая тесто на вареники.

Вареники у неё были особенные! И с творогом, и с вишней, и с картошкой. Лепила она их с таким светлым выражением лица, словно
напевала колыбельную. Заворожённая, я присаживалась рядом и затихала.

Я любила эту горницу, залитую ярким летним солнцем. В приоткрытую с кухни дверь доносилось шкворчанье сала на сковородке.
Пелагея жарила его вместе с луком, чтоб полить молодую картошку. На столе с утра стояла крынка парного молока, прикрытая чистой
марлей, и миска с творогом.

Со двора раздавалось негромкое бабкино "цып-цып, цып…", куриное кудахтанье и хлопанье крыльев в такт мелкой дроби брошенного
на землю зерна.

-Вставай, доченька, - мягко упрашивала бабка.
-Я тебе не доченька, - злилась я и зарывалась поглубже в пуховые подушки. С фотографий на стене сердито смотрел дед и кто-то еще,
с седой бородой и золотым ободком над головой. Мне становилось неловко.
-А кто же? - не на шутку пугалась бабка.

-Внучка!- гордо сообщала я, довольная своей "ученостью" и шепотом добавляла. - И скажи им, чтоб не смотрели.
Бабка осторожно расчёсывала мне волосы и отвечала:
-Они ж худого тебе не сделают, пусть смотрят. Лишь бы не отвернулись.

Когда полуденная жара спадала, мы шли собирать вишни. Я, как цирковая мартышка, карабкалась на дерево и, набрав доверху большую
алюминиевую кружку, передавала бабке. Что может быть вкуснее холодного вишнёвого компота летом? Ещё полчаса и будет набрано
маленькое ведро. Но к нам с шумом и гиком подбегают соседские босоногие мальчишки и, перебивая друг друга, начинают зазывать
меня на речку. Бабка машет руками, грозит завтра же отправить меня к родителям, но я уже не слышу. Окутанные облаком пыли, мы,
как всполошенные воробьи, несёмся за околицу.

Речка, тихая, неглубокая, заросшая по берегам камышом, протекает прямо за бабкиным огородом. Песок в ней бело-желтый, как
промытое просо. Стаи мальков мечутся в разные стороны, бросая на дно тени, словно рассыпая семечки. У самого берега растут старые
ивы. Корни их, мощные, сплетенные в замысловатые ветвистые узлы, спускаются в воду ступенями. Мы устраиваемся на них, как на качелях,
и, разморенные солнцем и хохочущие, болтаем ногами и плещемся в теплой воде.

Я возвращалась домой под вечер. С разбитыми коленками, ссадинами на локтях, разорванным подолом или утерянной из косы лентой.
Чумазая и счастливая, переполненная новыми впечатлениями. Бабка укладывала меня спать, садилась рядом и начинала рассказывать одну
и ту же сказку, конца которой я так никогда и не слышала. Веки мои слипались.

Руки у нее были шершавые, грубые, изуродованные тяжёлой работой. Когда она касалась моего лица, я пыталась увернуться и старательно
зажмуривала глаза, прикидываясь спящей. Детская жестокость беспощадна. Бабка тяжело вздыхала, виновато прятала мозолистые ладони
под фартук. Подходила к углу с иконами и начинала с ними разговаривать. По её бормотанию я не могла понять, жалуется она или что-то
просит. Но тот, к кому она обращалась, её, наверное, слышал.

Знать бы мне, что пройдут годы, и я буду вспоминать эти беззаботные счастливые дни, как самые яркие впечатления своего детства.
Что никакие сокровища мира не смогут заменить мне те камышовые сонные заводи с плакучими старыми ивами. А эта неграмотная
деревенская старуха окажется единственным человеком, который обожал, лелеял и баловал меня, несмотря на каверзность моего
гадкого характера.

Когда я выросла и уже не могла так часто приезжать к Пелагее, то писала письма. И так хотела попросить у нее прощения. Покаяться и
объяснить, что безумно скучаю по ней, но бабка была неграмотной, мои письма читал ей почтальон. Доверить порыв души постороннему
человеку я не решалась.

Водоворот неотложных дел и жизненных обстоятельств всё больше и больше затягивал меня в свою воронку, унося от того берега, на
котором, всматриваясь вдаль, стояла Пелагея, годами дожидаясь моего возвращения.

В жизни моей оказалось не так уж много счастливых солнечных дней. Душевной теплотой, любовью и состраданием я избалована не
была. Но когда меня начинало "знобить" от навалившихся неприятностей, я закрывала глаза и вспоминала эту деревенскую тишину,
мирное тиканье ходиков, стук яблоневых ветвей в окно и, вечно спящую, рыжую бабкину кошку. И в который раз давала себе слово,
что уж следующим летом непременно вырвусь в Доброгорщу.

Однажды мне приснился странный сон. Я приехала к Пелагее и зашла в хату тихо, чтоб как раньше, обнять её сзади, застав врасплох.
Прохожу на цыпочках в горницу и вижу, бабка копается в своём заветном сундуке. Я невольно замерла, впервые в жизни обнаружив его
открытым.
Бабка доставала новые вещи: сорочку, чулки, сарафан, кофту, платки. Она пересматривала их, любовно разглаживая, и вешала на спинку
кровати так, будто собиралась надевать. Не поворачивая головы, она произнесла:

-Вот, доченька, собираюсь, пора мне…
Она стояла ко мне спиной и не могла меня видеть. Но даже не удивилась тому, что я оказалась в комнате. До меня вдруг дошло: это были
её погребальные вещи, на смерть.

-Зачем ты их достаёшь, бабуш?
-Боюсь, ты не успеешь увидеть.

Я проснулась от того, что кричу. Я знала, Пелагея умирает. Срочно отпросилась с работы и собралась в дорогу. Вечером пришла
телеграмма о её смерти, как я ни старалась, на похороны так и не успела.

Когда боль потери стала утихать, и жизнь пошла своим чередом дальше, сны стали повторяться. Мне снова приснилось, что я приехала в
Доброгорщу, и, не чуя ног, бегу к бабушкиной хате, чтоб обрадовать её. Но что я вижу? На том месте, где стоял её дом, черная вспаханная
земля. Нет ни сада, ни сарайчика, ни повалившегося забора. Это было, как соль на свежие раны.

Через месяц пришло письмо от родственников, в котором сообщалось, что бабушкину хату купил сосед, чтобы расширить свой огород.
Теперь это его земля. Но это уже не было для меня новостью.

Бабушка, так безоглядно любившая меня при жизни, не оставляла меня и после смерти. Когда я собралась выходить замуж, меня стало
беспокоить тревожное предчувствие, хотя парень был видный, статный, заботливый. Мне приснилось, будто делюсь своей новостью с
бабушкой Пелагеей, а она отвернулась и в окно смотрит. Даже слушать меня не хочет. Я её за рукав тяну и спрашиваю:

-Бабуш! Что же ты не хочешь на жениха моего взглянуть?
-Не хочу, - сердито отвечает она, - не жених он тебе.
-Это почему?
-А ты сама, доченька, посмотри.

Поворачиваюсь и вижу, жених лежит на моей кровати голый и бледный, словно неживой. На шее у него жуткий кроваво-синий рубец, как у
покойника с пришитой головой. Меня от ужаса просто отворотило. Надо ли говорить, что от любви моей к утру и следа не осталось. Парень
действительно оказался личностью темной, связанной с криминалом. Уберегла меня бабушка.

Последний раз она привиделась мне в самый тяжёлый момент жизни. Случилось так, что я серьёзно заболела и оказалась на операционном
столе. Сердце моё сжималось от страха. Господи! Я не знала ни одной молитвы. Но память вдруг выхватила из сознания чёткую яркую
картину. На меня смотрят лики с бабушкиных икон. Сама она гладит меня, уже взрослую, по голове.

Я опускаюсь перед ней на колени. Прижимаюсь лицом к её шершавым рукам, покрываю их поцелуями и плачу, приговаривая: "Бабушка,
родная, любимая, как мне тебя не хватает". И ощущаю, как становится легко на душе, потому что я, наконец, получила её прощение.

Пелагея улыбается и тихо причитает, крестясь на свои иконы. Но теперь я отчётливо слышу каждое её слово и понимаю, она молится обо
мне. И повторяю через года, вслед за ней:

-Отче наш, иже еси на небеси! да святится имя Твое;
Да приидет царствие Твое; да будет воля Твоя…