Двойной тариф ( рассказ)

День не задался с утра. Ртутный столбик на градуснике лениво опускался ниже нуля. Две чёрные кошки подрались за право перебежать мне дорогу. Холодный порывистый ветер яростно сдувал с асфальта остатки вчерашнего дождя, покрывая дорогу тонкой ледяной коркой. Зимнее солнце проспало восход и затерялось на пасмурном сером небе.

Мне предстояло ехать в противоположный конец города. Я едва успела заскочить в единственный автобус, отправляющийся по нужному маршруту в первой половине дня. В стареньком облезлом «пазике» оставалось два свободных места, на заднем правом колесе. Удобно расположившаяся на них полная женщина с увесистой кожаной сумкой кондуктора на груди нехотя отложила в сторону газету и, словно не замечая меня, с трудом протиснувшуюся по заваленному тюками и коробками салону, раздражённо крикнула водителю:

-Коль, чего стоим-то? Поезжай уже! Салон полный! Ща на голову садиться начнут.
-Время не вышло,- вяло огрызнулся тот, - понаберёшь гастарбайтеров с баулами, вот и полный. Пусть бы грузовую газель заказывали для своих мешков и прямиком, на окраину, а мне ещё по городу кружить с перегрузом.

Несколько человек в поношенных спецовках, с неславянскими чертами лица, загалдели, оглядываясь по сторонам, как встревоженные грачи.
- Так они мне план делают, я же с них по двойному тарифу беру, - игриво хохотнула кондукторша, растягивая в улыбке тонкие накрашенные губы цвета увядшей настурции, - с наших-то что возьмёшь? В эту глухомань кто теперь ездит? Дачники в сезон, да одуванчики из дома престарелых. Нищета-а!

-Тебе дай волю, Зинка, ты бы медяки с пола ушами собирала. Наверное, и спать ложишься со своей торбой.
В салоне раздались сдержанные смешки.

-Давайте я за два билета заплачу?- миролюбиво предложила я, понимая, что теперь ей со своим весом придётся вернуться на своё место с табличкой «Не занимать!», расположенное спиной к водителю,- у меня в пакете голландские розы. Я бы положила рядом с собой, с вашего позволения.

Женщина самодовольно хмыкнула и, выхватив из моей руки протянутую денежную купюру, направилась к месту кондуктора, бросив через плечо:
-Живые розы зимой? Вот люди с жиру бесятся! Коль, ты погляди, как за окном метёт! К обеду все дороги занесёт снегом, похоже, сегодня едем только в один конец.

Водитель не ответил. Мотор мягко заурчал, «пазик» несколько раз вздрогнул, старые двери тяжело заскрипели. И тогда я увидела её, растянутую красную варежку с вышитым улыбающимся смайликом. Вернее руку с посиневшими от холода скрюченными пальцами, пытающуюся ухватиться за поручень.
-Эй, куда прёшься?! Коля! Отправляемся!! Нам только в салоне бомжей не хватало! - кондукторша с готовностью ринущегося в бой бультерьера, перегородила вход. Из-за усиливающейся метели трудно было разглядеть мужчину, намеревающегося сесть в отправляющийся автобус, был слышен только его голос, полный мольбы и отчаяния,- а мне плевать, что тебе ехать надо! Ты мне свою десятку не суй, может она чесоточная! Тебе говорят, мест нет! Коля! Ты закроешь, наконец, эту чёртову дверь?!!

-Есть свободное место. Рядом со мной, – громко сказала я, поднимая руку.
Кондукторша медленно развернула бюст в мою сторону, как носорог, услышавший писк надоедливого комара, и непонимающе уставилась на меня:
-Вам там что, сидеть плохо? Одной?

-Плохо! – начала заводиться я, понимая, что не смогу дальше выносить это скотство, - Вы же отлично знаете, что второго рейса сегодня не будет. Ему что, на улице оставаться? В такую погоду?

Воспользовавшись этим, бомж поднялся в автобус и стряхнул с плеча снег. На нём был чёрный промокший пуховик, на голове - капюшон, обмотанный красным старым шарфом. Штаны из драпа, заправленные в дутые непромокаемые сапоги. Ни на кого не глядя, он, поздоровавшись, прошёл ко мне и сел рядом, поставив на пол холщовый мешок.

-Ну-ну, - язвительно процедила кондукторша сквозь зубы, - только смотрите, дамочка, не жалуйтесь потом, если принесёте на своей шубке домой блох или тараканов со вшами. Слышу, псиной запахло…

-Немедленно прекратите! Как вам не стыдно?! - не выдержала я, но не расслышала ответа, автобус тронулся, водитель включил радио, в салоне зазвучала приятная музыка.

Бомж осторожно дотронулся до моей руки, затянутой в кожаную перчатку.
-Не сердитесь на неё. Она - несчастная женщина. Вон как её жизнь покалечила, разве можно в себе столько желчи носить?
-Разве несчастье даёт право обижать других людей? – возмутилась я, бережно пристраивая пакет с розами в проёме между ногами и спинкой соседнего кресла.

Он с любопытством посмотрел на меня и, улыбнувшись в седые усы, отвернулся. Низкий капюшон, натянутый почти на глаза и обмотанный вокруг горла шарф, не давали возможности рассмотреть его лицо, но я поняла, что со мной разговаривает человек гораздо старше меня. И мудрее. А через полчаса я боялась шелохнуться, чтобы не пропустить ни единого слова, настолько интересным собеседником он оказался. О чём мы разговаривали? О политике и экологии. О любви и предательстве. Об испытаниях и вере. О смысле жизни и поисках собственного предназначения.

Когда «пазик» остановился в пробке, мы некоторое время молчали, глядя в окно. Город всё больше заносило снегом. Деревья надевали свои ажурные пушистые шали. Силуэты прохожих теряли контрастную чёткость. Встречные машины беспомощно утопали в снегу и печально моргали фарами, дожидаясь эвакуаторов.

-А вы что в такую даль? Зачем?- спросил он, когда мы снова поехали и, развернувшись вполоборота, и снова посмотрел на меня. Я никогда не видела раньше у стариков таких глаз. Спокойных и умиротворённых.
-А вы? – попыталась перевести тему разговора я.

-Кормить чужих собак. У нас дача за городом. Летом люди заводят разную живность, чтобы было веселее жить, собачек и кошек, потом бросают их вместе с народившимся потомством. Животные преданно ждут хозяев и охраняют хозяйское добро, умирая с голода. Жуткое зрелище, скажу я вам. Невыносимо больно.
-Не боитесь, что они вас покусают?
-Нет, но на всякий случай надеваю старые толстые вещи. Собаки сильно скучают по человеческой ласке и начинают на меня прыгать, облизывать, валить на землю, тормошить. Мы играем и барахтаемся в снегу. Иногда я остаюсь на даче на несколько дней, протопить дом и сварить им что-нибудь горячее. Дело не только в них. Мне хочется побыть одному. Я слишком долго и глупо растрачивал себя в жизни, теперь особенно ценю уединение.

-«Время разбрасывать камни и время собирать их…»- произнесла я, соглашаясь с ним. Как много было у нас общего.
-Вам - то откуда знать это? В ваши годы?
Я собралась отшутиться по поводу изящества озвученного комплимента, но он неожиданно закончил начатую мной фразу с вопросительной интонацией, словно хотел убедиться, что мы правильно понимаем друг друга.

-«Время обнимать и время уклоняться от объятий»? Не смущайтесь, я вижу людей насквозь. Мне приятно с вами общаться. Вы светлый человек. Последние годы я заведовал кафедрой в университете. Доктор наук, издал несколько книг. А по- настоящему счастлив только в этой глуши, с чужими Жучками и Белками. Как бы они не голодали, собака никогда не набросится на еду, прежде чем не выразить свою любовь и благодарность человеку. А у людей нынче принято обменивать любовь на дары. Однажды мне стало всё это настолько отвратительно, что я ушёл в отшельничество.
-Помните, известное выражение: чем больше я узнаю людей, тем больше…

Я не успела договорить. Сначала мы услышали испуганный вопль, скрип тормозов. « Пазик» плавно повело в сторону, пассажиров резко бросило влево. По салону полетели коробки и сумки. Потом сильный удар в бок, толчок, звон разбитых стёкол, минутная невесомость в полёте, новый мощный удар, хруст и неожиданно хлынувшая в окна ледяная вода. Кромешная тьма и мешанина из тел, вещей, бурлящих пузырьков воздуха, кусков льда.

Наш «пазик» на мосту выскочил на встречную полосу, и, столкнувшись с грузовиком, полетел в реку.
Паника, самое страшное, что случается во время подобных автокатастроф. Парализованная страхом толпа подавляет коллективный разум и работает на самоуничтожение. Обезумевшие люди глохнут и слепнут, затаптывая ногами тех, кто способен найти выход из ситуации.
Те, кто первыми пытался выбраться из утопающего автобуса, застревали в разбитых окнах, мешая друг другу. Я точно знала, что река была неглубокой, в автобусе оставалась небольшая воздушная прослойка, но сколько можно продержаться в ледяной воде, учитывая, что трасса была пустынной и ждать помощи было неоткуда?

Дежавю. Я снова увидела её, красную варежку, выныривающую откуда-то сверху. Она схватила меня за воротник и поволокла за собой к заднему выбитому окну. Я почему-то боялась упустить из виду этот странный смайлик, улыбающийся мне в мутной колючей воде. Ещё я успела рассмотреть привязанный к ручке сидения красный растянутый шарф, по которому наверх, как по канату, выбирались остальные. И трёх гастарбайтеров, пытающихся спасти свои тюки. В голове резко зашумело и всё пропало. А потом мне стало больно дышать. И обидно, потому что кто-то сильно бил меня по щекам.

Я открыла глаза и поняла, что сижу спиной к плотно прижавшимся, дрожащим от холода людям. Из легковушки, остановившейся на трассе, к нам бежала женщина с пледом и термосом.

Водитель нашего «пазика» и двое мужчин пытались разбудить спящего на снегу человека. Когда они молча расступились, я увидела неестественно выгнутую руку в красной старой варежке и закричала, но горло моё не издало ни единого звука. Меня бил озноб и начало сводить судорогой ноги.

Рядом со спящим человеком ползала на коленях кондукторша и, рыдая, пыталась закрыть глаза бомжу:
-Отец! Прости! Прости-и-и… как же это…
Кто-то попытался прижаться ко мне теснее, чтобы согреться. Сквозь шум в ушах я услышала обрывки чужых разговоров.
-Дед её последнюю вытащил. Эта корова в окно не пролезала, видимо, из сил выбился. Сам уже после неё наверх не поднялся. Мы не сразу заметили, что он там остался. Жаль старика…
-А как он вообще? С виду такой простачок, среднего росточка…
-Так пока все в панике друг другу на горло ногами лезли, он шарф свой привязал, вытаскивал одного и оставлял наверху, потом за другим спускался.

-Отец!!! - голосила кондукторша, припадая губами к руке в красной старенькой варежке,- Прости-и-и.
-Вот сука, - раздалось позади меня, - сумку свою с деньгами так и не сняла. Бросить боялась.
-А как же, там у неё мелочи за всю неделю по двойному тарифу…

Со стороны трассы послышался вой сирены скорой помощи. В искрящейся морозной дымке замелькали сине-красные мигалки патруля дорожно-постовой службы. К месту происшествия стали сбегаться люди из проезжающих мимо машин.
В дачном посёлке, как по команде, завыли собаки. Они скулили так отчаянно, что причитающая кондукторша перестала голосить и стала исступленно креститься.

Мы и не заметили, как снег перестал идти. На голубом небе, наконец, выглянуло солнце и заиграло на золоченых куполах небольшой церквушки, стоящей на пригорке. Тихий колокольный звон плыл над заснеженными белыми полями, берёзовой рощей, похожей на обитель вечных невест, и извилистой рекой, любовно укрытой парчовым серебристым покрывалом.

-Вроде в колокола звонят… – медленно поднялась с колен кондукторша, прижимая к себе свою сумку, и утёрлась рукавом, размазывая помаду,- или показалось? Коля, а ремонт « пазика» за чей счёт? С нас не потребуют?

-Потребуют, но в другом месте! - зло сплюнул водитель и быстро зашагал прочь,- А колокола звонят! Звонят! По бомжу твоему!!! Которого ты пускать не хотела. Да если бы не он…
В церкви действительно звонили колокола. Проникновенно и чисто. И боль на душе стихала.

Был Никола-зимний.
19.12.2013