КАК ОПАСНО СМЕЯТЬСЯ НАД ДУХОВНЫМИ ЛИЦАМИ

По делам службы мне нужно было проехать через Саратовскую губернию. Остановившись для ночлега в с. Н., я чрезвычайно поражен был фигурою одного дворника. Этот дворник (Федор Егоров) был роста высокого, бороду и волосы имел черные, левый глаз его был гораздо ниже правого и к тому же ни во время сна, ни во время бодрствования не закрывался веком, а стоял неподвижно; правая челюсть находилась у него почти у правого уха.

Принимаясь за чашку чая, я спросил дворника, отчего это у него такое изуродованное лицо. (Без сострадания, право, нельзя было на него смотреть.)

— Это за грехи мои, ваше благородие, наказал меня Господь, как некогда Каина за убийство брата, — отвечал дворник. — Я прежде был лицом, как и ваша милость, и вот только годов десять стал такой страшный.

— Вероятно, какая-нибудь болезнь повредила твое лицо?

— Вестимо, болезнь, да только сам я накликал ее на себя. Коли угодно послушать — расскажу.

Я ведь всем каюсь в своих грехах. Вот как дело было, ваше благородие. Однажды наш отец Василий — покойник уже, дай Бог ему царство небесное, — в одно воскресенье сказывал на обедне проповедь, чтобы мы не пили вина, что-де вино и здоровье портит, и бедным делает, и родит много других грехов в человеке. А я тут же у обедни еще умом-то пересудил его, что-де ты не пьешь, то и всем нам не пить! Эко дело! А дорогою из церкви домой много хохотал над поучением отца Василия, да к тому же и других вводил в смех.

На дороге-то был кабак. Я взял человек пять приятелей и прямо с ними туда, и как бы назло отцу Василию стакана по два больших выпили вина и разошлись по домам. В этот же день у кума вечером были крестины. На крестинах был я. Тут, как только ухватились мы за стаканы с вином, я опять принялся пересмеивать отца Василия за его проповедь о вине, да к тому еще сказал: не боимся тебя, будем попивать винцо! — и захохотал. За мною и другие посмеивались, потому что, признаться, все мы как-то не любили покойного. Он был строг к нам, не водился с нами — по-нашему, был горд. Бывало, хоть и богат кто, а дурно сделает, так прямо в глаза и скажет: "Ты это дурно делаешь, не по-Божьему, исправься, а то накажет тебя Господь". Праздниками же, бывало, просишь, просишь его присесть хоть ради причетников — не тут-то было; да и на свадебных пирушках и на поминальных обедах никогда не засиживался, пото­му что не любил пьянства и пустословия. Коротко сказать, сам у нас не пивал и нас у себя не поил. А нам это было не любо. Я-то был, сердит на него и за то, что, по его жалобе, окружной ссадил моего отца с мирских старост за то, что батюшка-то мой однажды хмельной больно побил одного нашего крестьянина.

Наконец, когда голова моя от вина-то одурела, я взял в одну руку бумажку, а в другую стакан с вином и, став на скамью, будто на амвон, начал молоть всякий вздор, передразнивал и пересмеивал отца Василия. Он, как старичок, говорил неясно, то и я говорил, перекосив рот, и громко смеялся, а за мною и все. Кума Авдотья одна молчала и еще раза два сказала нам: "Эй, ребята! Не перед добром вы так смеетесь". Но мы ее не слушались. А вот так и случилось.

Лишь только слез я со скамьи, вдруг в глазах у меня потемнело, ноги подломились, и я упал на пол без чувств. Что со мною было в то время, ничего не помню. Рассказывали, что, как упал я, начало меня ломать, рот передернуло набок, глаза перекосились. Все перепугались — куда и хмель девался. Что делать? Привезли священника, отца Георгия, а отца Василия побоялись позвать, хоть духовник-то мой был он. Отец Георгий пришел, а я лежал без чувств, как мертвый. Вот он посидел, посидел, так и ушел. Чрез полчаса после ухода его я опомнился. Ребята опять привезли отца Георгий. Но лишь только он переступил через порог избы, меня опять начало ломать, и я опять стал без чувств. Отец Георгий и тут ушел. А я после его пришел в память. И это повторялось со мной шесть раз. Тогда уже все одумались и заговорили, что это не простая болезнь, а казнь Божия, и для пробы, что будет со мною, послали за отцом Василием, моим духовником.

Пришел отец Василий. Все мои приятели пали пред ним на колени и рассказали ему о том, что я делал и что случилось со мной. Я был в памяти. "То-то, ребятушки, — сказал о. Василий, — я говорил вам, не пейте много вина. — И потом, положивши три земных поклона, прибавил: — Простите меня вы, а я вас во всем прощаю". Затем он исповедал меня и приобщил св. Тайн. И мне тут же стало легче: ломота и судороги унялись, а чрез две недели я был совершенно здоров. Только знаки казни Божией на моем лице остались и до сей поры на поучение православных.

Теперь видите, ваше благородие, отчего у меня такое страшное лицо: это за смех над духовником. Так Господь наказал меня. О! Не дай, Господи, осуждать и пересмеивать пастырей Церкви, а паче духовников.

Окончив свой рассказ, Федор залился слезами и ушел от меня.

Признаюсь, хоть я и светский человек и сам греху Федора Егорова подвержен, но глубоко был поражен его рассказом и лицом.