День Победы

Дорогие друзья, с Днем Победы!




ЗНАМЕНИЕ

Было это летом в 1940 г., за год до начала Великой Отечественной войны. Мне тогда было девять лет. Я до сих пор отчетливо помню все увиденное.

Родилась я в г. Боровичи Новгородской области, который разделяет на две части река Мста. Это небольшой городок на Валдайской возвышенности. Славится он своими огнеупорами, которые идут в металлургическую промышленность.

В этот день я с тетей пошла в городскую баню. Вымывшись, мы задержались около буфета и заметили, что народ стал выбегать на улицу. Мы тоже поспешили к выходу. На улице было, столько народа, как на демонстрации, все смотрели вверх, на небо. Был день, но вокруг были, как будто сумерки. Мы тоже подняли головы. На небе увидели большой черный крест на ярко алом фоне.

Народ крестился и говорил, что это крестное знамение. Говорили и о том, что это предвестник чего-то особенного. Через год началась война. Были временно оккупированы немцами г. Тверь, ранее Калинин, Великий Новгород. Эти города, можно сказать, рядом с Боровичами находятся. Мы слышали, как за 60 км от нас, на станции Хвойная, откуда шли электрички на Ленинград, рвались снаряды. Видели, как в стороне от Хвойной стояло зарево огня. Но город Боровичи не был под оккупацией. Вот тут жители и вспомнили тот крест, который спас горожан от «гитлеровской чумы».

В нашем городе нашли себе приют многие ленинградцы, которым удалось выехать через Ладогу, по дороге жизни. Все школы были переоборудованы под гостиницы. А мы - ребятишки - сразу стали взрослыми, помогая своим мамам, как могли, т.к. отцы, старшие братья и сестры ушли на фронт.

ПОД ВОДИТЕЛЬСТВОМ НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА





1942 год... В Москве голодали. Тяжело нам было с матерью. Начальник конторы мне предложил поехать вместе с завхозом в командировку в Рязань с тем, чтобы там обменять что-либо на продукты. Я отказываюсь: «Не умею, не смогу, боюсь». Матушка Матрона мне и говорит: «Поезжай, поезжай, не бойся, все сделаешь и на крыльях Божиих прилетишь домой! Я за тебя буду молиться».

Поехали в Ряжск, там деревня за деревней, отошли от Ряжска на 25 километров. Наменяли. Погрузились в санки, пудов по пять, от проезжей дороги далеко. Решили идти к ней напрямик, а кругом бугры, овраги. Время упущено, март. Встали рано утром и по насту пошли. Километра три прошли. Солнце стало припекать, снег как сахар, начали проваливаться. Тянули, тянули... Санки въехали на бугор, а внизу овраг, и мы упали, задыхающиеся, обессиленные. Чтобы прийти в себя, стали глотать снег. В отчаянии я вдруг как закричала: «Николай Угодник, помоги, погибаю!» Не прошло и секунды, как завхоз поднял голову и говорит: «Смотрите, смотрите, черная точка к нам приближается». Не успела я ответить, как вижу - по оврагам-сугробам едет лошадь с санями, подъехала к нам. Человек почтенного вида в черном до полуармяке, в черной скуфейке на голове, говорит: «А я с дороги почему-то решил свернуть, видно, за вами». Погрузил нас, мы опомниться не могли. Он спрашивает: «Куда вас?» Я говорю: «До Ряжска», а он мне: «Ведь вам-то надо в Рязань, в Москву ехать». Я была как одеревеневшая и даже не удивилась. «Я вас довезу до Рязани». Ехали, ехали... Начало темнеть. Он и говорит: «Остановимся переночевать». Посреди полей вдруг видим - возник одинокий бревенчатый дом. Старец-возница говорит мне: «Идите в избу». Вошли, изба пустая, нежилая - справа в углу иконы, под ними стол и лавки у стен, больше ничего... У стола стоит старец с изможденным бледным лицом, в темной одежде, волосы длинные, подстриженные под скобу. Ни слова нам. Мы увидели печку, бросились к ней. Печка натоплена. Прислонились к ней и от пережитого тут же осели на пол и заснули. Утром рано тронулись в путь. Возница, нас не спрашивая, подвозит к вокзалу, берет мои санки: «Скорее, скорее, поезд на Москву отходит». Подъезжаем, а уж первый гудок к отправке. Сесть невозможно, теплушки переполнены. Стоят у входа мужики стеной, не пускают. Он повел рукою: «Раздвиньтесь, посадите их». И они беспрекословно раздвинулись. Кто-то поднял наши санки, и мы оказались в поезде. Я была в таком запале, что даже «спасибо» не сказала, да и не чувствовала ничего. Приезжаю домой, а матушка говорит: «Ну что, на чьих крыльях прилетела?» И вот прошло тридцать лет, прежде чем я поняла, на чьих. Как же долготерпелив и милостив Господь! Прихожу в храм Покрова Пресвятой Богородицы, ставлю свечку Николаю Угоднику... Господи, да ведь это был он, великий чудотворец, тот же лик я вижу под митрой. С тех пор душа преисполнена благодарности и теплой, безграничной любви К святителю Николаю, нашему скорому помощнику. И только теперь я задаю себе в удивлении вопросы: как могли сани так быстро подъехать к нам без дороги, как могла пройти лошадь по глубоким оврагам с рыхлым снегом? Почему помощь явилась мгновенно после моего вопля к Николаю Чудотворцу? Что это был за дом одинокий среди безбрежных полей? Как возница узнал, откуда мы, и привез нас к самому отходу поезда?.. И кто был тот старец под иконами, в избе, и была ли вообще эта изба? Как жаль мне маловерных людей, сомневающихся в том, что такие чудеса могут происходить и в наше время.




ИМЯ МОЕ - НИКОЛАЙ
рассказ актрисы Л. Соколовой




«Вспоминаю, как в июле 1941 года (жила я тогда в Ленинграде), в день моего рождения мы поехали со свекровью по делам за город. Вышли из вагона, идем по улице, вдруг - подходит ко мне статный бородатый старичок. Он очень мягко меня остановил, заглянул в глаза и говорит: «Имя мое - Николай. Ты будешь есть по чуть-чуть, но выживешь». (А мы ведь тогда еще голодную блокаду и представить не могли). И еще он сказал: «Выучи Молитвы: «Отче наш» и по-немецки - «Guttes Mutter, hilf mir» («Матерь Божия, помоги мне»). Сказав это, старичок отошел от нас и скрылся за забором, а свекровь моя, опомнившись, говорит: «Это же Николай Чудотворец! Догони его!» Я бросилась зa забор, а там огромный пустырь, и никого нет... Человек не мог здесь никуда исчезнуть столь быстро. Мы тут же пошли в церковь, и там, взглянув на икону Николая Чудотворца, я сразу же узнала того старичка.

В годы ленинградской блокады голод скосил всех моих близких, в том числе и свекровь. А я выжила - и это было чудом! И молитвы, заповеданные святителем, читала каждое утро...»

НИКОЛА ХЛЕБНЫЙ
рассказ Н.М. Коняева

В храме - справа, на стене, образ Николая Чудотворца. Лик почти не различить - буровато-коричневой темнотою запеклись краски! - но глаза смотрели ясно, живо и очень добро... Едва вошел в церковь, сразу потянуло к этому образу. Что-то простое, надежное и необходимое было в нем, как в куске хлеба. «Так это и есть Никола Хлебный...» - пояснила мне монахиня. «Никола Хлебный? - удивился я. - Первый раз такое название иконы слышу». - «И мы не слышали, пока икону не принесли...» - сказала матушка и выдвинула вделанный в киот ящичек для свечей. В ящичке лежали узкие полоски бумаги...

Первый раз в жизни видел я их... (Это были продовольственные карточки военных лет.) Одна карточка была выдана на имя Елизаветы Ефимовны Хмелевой - ей полагалось получать в ноябре 1941-го по 400 граммов хлеба. Вторая - на имя Марии Петровны Павловой, получавшей в ноябре 1941-го полную норму - 800 граммов. Ноябрьскими карточками ни Елизавете Ефимовне Хмелевой, ни Марии Петровне Павловой не суждено было воспользоваться: 16 октября немецкие войска начали наступление в направлении Грузино - Будогощ - Тихвин и 8 ноября овладели городом, пытаясь сомкнуть второе кольцо блокады вокруг Ленинграда. Об этом я и сказал матушке. «Не знаю...» - покачала головою монахиня в ответ на мои слова. – «Женщины, которые образ этот церкви пожертвовали, другую историю рассказывали». - «Какую же?» - «Они сами ее только слышали от взрослых... Все так и было. И немцы наступали. И в оккупацию женщины попали... А есть нечего. Карточки эти немцы ведь не отоваривали... В общем, хоть с голоду помирай...»

Поплакала Елизавета Ефимовна (это ей и принадлежал образ), засунула свою хлебную карточку в свечной ящик, помолилась Николаю Чудотворцу и спать легла. А утром смотрит - на столе хлеб, в четыреста граммов кусок... А тут как раз соседка заходит, Мария Петровна. «Это ты, Маша, хлеб принесла?» - спрашивает у нее Елизавета Ефимовна. «Нет, - говорит та, - откуда - сама без хлеба сижу...» Рассказала ей Елизавета Ефимовна о чуде, и Мария Петровна упросила опустить и ее хлебную карточку в свечной ящик...

«Вот так и прожили женщины оккупацию», - завершила рассказ монахиня.

Как уж получилось это - неведомо, а только каждое утро по куску хлеба находили... Святитель Никола Хлебный кормил их всю оккупацию. Недолго, правда, и были-то в оккупации, месяц только. Уже в декабре освободили наши войска Тихвин.

Монахиня перекрестилась, взяла «чудотворные» хлебные карточки из моих рук и бережно спрятала их в свечной ящик.

ЧЕРЕЗ МИННОЕ ПОЛЕ

В 1988 году о. Владимир Емеличев (тогда еще мирянин) нес послушание инженера-энергетика в Толгском монастыре. Однажды приехала в обитель слепая паломница из Москвы. Она так поразила Владимира своей сильной и светлой верой, что он, не удержавшись, спросил, как она пришла к вере. И записал ее замечательный рассказ. «В Великую Отечественную войну я была на фронте разведчицей. Боевая была и смелая. Однажды послали нас на задание. Перешли мы линию фронта, углубились в тыл противника и, успешно выполнив задание, возвращались к своим. Но недалеко от линии фронта нас окружили фашисты. Завязался бой. Патронов и гранат у нас было мало -долго не продержишься. Командир группы отдал приказ рассредоточиться и пробиваться поодиночке. Но как пробиться, если сзади фашисты, а впереди, перед линией фронта, большое минное поле. Где в нем проходы, - мы не знали, а идти наугад -это верная смерть. Я тогда была неверующая, хотя и крещеная. Время шло, фашисты уже прижали нас к минному полю, и мы понимали, что это конец. Вдруг откуда-то появился старичок в полушубке, с автоматом - седой такой, с бородой. Рукой нам машет и кричит: «Эй, кто за мной - Господу помолимся!» А я уже прощалась с жизнью и, подумав о своем неверии, вдруг в отчаянии взмолилась: «Хоть бы призыв этого старика меня вразумил!» Но откуда он взялся? Ведь это же явно не наш брат-разведчик — мы-то все в грязи, ободранные (по болотистому лесу пробирались), а он, старичок, такой чистенький, в полушубке новом. И вот он развернулся и молча пошел через минное поле - а я за ним! Вокруг пули свистят, а мы идем, невидимые, - так и прошли через все минное поле. А когда добрались до своих - мой проводник вдруг исчез. С той поры не давал мне покоя вопрос: что же это за таинственный спаситель был? И вот уже после войны зашла я как-то в церковь и увидела икону святителя Николая Чудотворца. И обомлела: узнала того, кто меня через минное поле провел. Вот так я и уверовала. Да и как могло быть иначе, если сам святитель к вере меня привел!..»

Я ОКАЗАЛСЯ ПОД ТАНКОМ,




гусеницы почти задевали меня, окоп оседал, оседал также и танк. Меня засыпало землей, танк ворочался надо мной. Вот-вот буду раздавлен. Не страх охватил меня, а беспредельный ужас!

«Это было с моим отцом...»

«Это было с моим отцом...» — так начал свой удивительный рассказ священник Михаил Махов. Ушел его отец на фронт молодым, тридцатилетним. «Вот бабушка наша Феодосия, его мать, и начала утром и вечером молиться о сыне-воине...» Молилась неустанно — перед иконами свечи зажигала, поклоны земные неисчислимые клала. Но... пришла похоронка. И в семье решили не показывать бабушке. «А она все продолжает о здравии своего Сережи молиться — об отце моем...»

И вот однажды, встав поутру, говорит: «Странный сон сегодня приснился. Будто Сергей прошел задами, за огородами, чтобы мальчишки его не опередили, вошел в дом, а я у печки хлопочу. Он закрыл мне руками глаза и молчит.

А я говорю:

— Сережа, пусти, я тебя узнала! — повернулась к нему, а он говорит мне:

— Я, мать, ненадолго, покажусь, что живой, и пойду. А потом я приду. Что скажут про меня — не верь. Живой я, живой!»

— Странный сон! Наверное, надо за него помолиться, — и она снова пошла к иконам. И тут не выдержало у деда сердце:

— Не плачь, мать! На вот и за упокой помолись! — и дает ей похоронку. А она посмотрела на похоронку и отвечает:

— Да нет, живой он! Сам сегодня сказал.

И продолжает молиться о здравии. Отец смотрит и молчит. Он-то думал, что сейчас слезы будут, а она спокойная.

И вымолила-таки...

Однажды бабушка Феодосия стояла у печки, вдруг глаза ее кто-то закрыл ладонями.

— Сережа, — воскликнула она, — да отпусти ты! Я узнала тебя.

И повернулась. Сын стоял перед нею. Он прошел задами, за огородами, чтобы мальчишки вперед него не прибежали, вошел тихонько в дом, подошел к матери и закрыл ей глаза руками. Возвращению его были все удивлены и рады. Вот что мы узнали из его рассказа.

...Их часть стояла под Ленинградом. Отец был артиллеристом. Однажды их батарею ночью перебросили в другое место. На них была новая, сшитая в городе Иванове форма. Когда рассвело, соседний артиллерийский полк увидел, что через поле орудия стоят. И форма на солдатах странная. Позвонили своему командованию, а там говорят, что никого не перебрасывали. Ну, полк и расстрелял батарею, подумав, что это немцы. Так накрыли, что от леска ничего не осталось, от батареи тоже. Когда пошли посмотреть, то сильно напугались: разбили-то своих. Отца, контуженного, вытащили санитары и отправили в Тихвин. А дело так запуталось, что командование, которое их послало, подумало, что батарею немцы уничтожили. И отписали похоронки на всех. Отец три месяца в Тихвине пролежал. Потом отпуск на родину, и... опять воевать.

Когда из Сталинграда на него пришла вторая похоронка, где говорилось, что он «геройски погиб», то уже не только его мать, но и все близкие этой похоронке не поверили. Так и продолжали молиться о его здравии до 1944 года. Пришел он с войны инвалидом, но живой.

Ладанка «тальянская»

Стяжать любовь благодатную, которая прощает даже врагов, — это великий труд души, а скорее всего — дар Божий. Вот таким даром и обладала бабушка Акилина — сестра моего деда. Много добра делала людям бабушка. К ней шли соседи со всякой бедой и находили у нее поддержку — и мудрым советом, и сердечным утешением... Однажды я спросил у нее: «Бабушка, а что это у тебя рядом с крестиком?»

«Да ладанка, сынок, тальянская...» И она рассказала мне, как попала к ней эта итальянская ладанка.

Слобода их во время войны была оккупирована немцами. Но когда наши войска стали подходить все ближе, на передовую пригнали итальянцев. Немцы-эсэсовцы подпирали итальянцев сзади — на тот случай, если бы они вздумали отступать. И когда наши войска повели решительное наступление, итальянцы между двух огней оказались. Когда начался бой, бабушка спрятала в погребе своего младшего сына, тринадцатилетнего Николая, а сама наверху осталась, как птица в гнезде над птенцом во время опасности. Кругом грохот взрывов, свист пуль и удары осколков. А она стоит в горнице как вкопанная — только молитву творит да крестится. И вдруг вбегает в дом солдатик-итальянец, винтовку бросил, а сам перед ней на колени пал — руки в мольбе протягивает: «Мама, мaмa!» — и по-своему что-то жалобно причитает. Молоденький совсем, весь в слезах... Открыла бабушка погреб и указала на него итальянцу. Тот спрятался там. Привалила она выход чурбаками и снова встала «на часах». Но теперь уже за три жизни молила Господа.

Немецкий танк разворотил плетень, смял овечью кошару. Заполыхала соседняя изба... А бабушка так и стояла до конца боя у погреба. А когда все стихло, и на улице появились наши бойцы, открыла погреб. Николай сразу убежал на свою мальчишескую разведку. А итальянца бабушка подвела к нашему командиру и объяснила, что, дескать, этот Аника-воин есть безвинный человек. А он плачет, все еще не верится ему, что жив в этой мясорубке остался. Потом снял с груди ладанку со святынькой, приложился к ней и протянул бабушке Акилине, низко поклонившись ей.




Молитва под гусеницами

По-настоящему верующим человеком о. Олег (Олег Викторович Киселев) стал в годы Великой Отечественной войны. В 1944 году, уже пройдя немало фронтовых дорог, он оказался под Ленинградом. Немцы отходили с тяжелыми боями и большими потерями, но дрались ожесточенно.

— Была долгая вражеская артподготовка, — вспоминает отец Олег, — потом пошли немецкие танки, наши подбивали их из орудий, а я с напарником — из противотанкового ружья. Подбили мы два танка, но немцы прорвались и стали «утюжить» наши окопы: наезжали на окоп и, пройдя по нему гусеницами, пытались раздавить солдат, оружие, разрушить окоп...

Мы стреляли по танку, но он двигался вперед: земля осыпалась, танк ревел, заглушая все. Я оказался под ним, гусеницы почти задевали меня, окоп оседал, оседал также и танк. Меня засыпало землей, танк ворочался надо мной. Вот-вот буду раздавлен. Не страх охватил меня, а беспредельный ужас! И тогда вспыхнула в моем сознании молитва: «Господи Иисусе, Сыне Божий! Пресвятая Богородица! Спаси и помоги!» Всю свою душу вложил я в эту неистовую мольбу к Богу и Пресвятой Богородице. В сотые доли секунды пронеслась вся моя жизнь передо мною, но особенно четко пронзила мысль о Боге, моей вине перед Ним. А далее...

Танк, проутюжив окоп, пополз дальше, но был подбит — об этом я узнал позже. Меня солдаты отрыли, вытащили, влили в горло водку — и я быстро пришел в себя. Подошел лейтенант и удивленно воскликнул: «Ребята! Взгляните на Киселева, он весь седой!» Действительно, за несколько минут, проведенных под гусеницами танка, я поседел.

Там же, на поле боя, дал я обет Господу Богу и Пресвятой Богородице стать после войны священником, что и исполнил.

Сталинградское Евангелие

В начале войны совсем еще молодой человек, хотя и из благочестивой крестьянской семьи, но с двадцати лет росший в семье брата, в среде совершенно атеистической, рядовой Павлов (будущий архимандрит Кирилл) задавался вопросами: «Почему война, почему воюем?» — «Много непонятного было, — пишет о том богоборческом времени старец, — потому что сплошной атеизм был в стране, ложь, правды не узнаешь».

И вот в Сталинграде с ним случилось чудо. Вот как это описывает сам отец Кирилл: «После освобождения Сталинграда нашу часть оставили нести караульную службу в городе. Здесь не было ни одного целого дома. Был апрель, уже пригревало солнце. Однажды среди развалин дома я поднял из мусора книгу. Стал читать ее и почувствовал что-то такое родное, милое для души. Это было Евангелие. Я нашел для себя такое сокровище, такое утешение!.. Собрал я все листочки вместе (книга разорвана была), и оставалось то Евангелие со мною все время...» И вдруг все непонятное ушло, все волновавшие вопросы стали отпадать сами собой: «Когда стал читать Евангелие — у меня просто глаза прозрели на все окружающее, на все события... Я шел с Евангелием и не боялся. Никогда. Такое было воодушевление! Просто Господь был со мною рядом, и я ничего не боялся. Дошел до Австрии. Господь помогал и утешал, а после войны привел меня в семинарию — возникло желание учиться чему-то духовному...»

Так в самых простых, понятных словах рассказывает архимандрит Кирилл о самой сложной в жизни человека дороге — дороге к Богу. Что было у него потом? Учеба в семинарии, монашеский постриг и долгая — длиною в полвека — служба в Православной Церкви.

Сегодня архимандрит Кирилл является одним из наиболее известных служителей Русской Церкви, он духовник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры и духовный наставник множества людей. Казалось бы, позади остался целый ряд ступеней, преодоленных на пути духовного восхождения. Однако на вопрос, что же все-таки было самым важным в его жизни, старец неизменно отвечает: сталинградское Евангелие! Та самая книга, которую он пронес через всю жизнь.

Строгий пост

Писательница Нина Александровна Павлова вспоминает:

— Однажды архимандрита Кирилла (из Лавры) спросили, как объяснить то чудо, что он прошел войну невредимым. Старец ответил, что его хранила молитва матери, которая все военные годы держала за него строгий пост по средам и пятницам.

Про строгий пост я тогда услышала впервые и поспешила поделиться новостью с художницей Еленой Евдокимовой.

«А моя бабушка, — рассказала Елена, — четверых детей в войну так спасла. Дочка и трое сыновей ушли на фронт, а бабушка всю войну держала строгий пост по средам и пятницам. Все четверо вернулись с войны невредимыми, а она продолжала поститься. “Мама, — говорят ей дети, — мы ведь живыми вернулись. Зачем ты постишься теперь?” — “Из благодарности Господу, — ответила бабушка. — Покажите мне такую семью, где бы четверо ушли на фронт и все живыми вернулись! Нет, буду поститься до самой смерти, чтобы Господа возблагодарить”. Так и постилась моя бабушка до конца жизни».























Пусть небо будет голубым,
Пусть в небе не клубится дым,
Пусть пушки грозные молчат
И пулеметы не строчат,
Чтоб жили люди, города...
Мир нужен на земле всегда!