ГОДЫ СЧАСТЛИВОГО ДЕТСТВА. 1938 (Продолжение. Начало - год 1937)

Я думала, что в школе будет интересно. И очень трудно. Я даже боялась идти: вдруг я буду хуже всех учиться? Генка пугал нас: "Это вам не в детский сад ходить. Там каждый день уроки задают, а не выучишь - домой не пускают".
Оказалось, что все это вранье. Учиться легко. Да и вообще мне непонятно: зачем надо в школу ходить? Читать я умею, писать тоже научилась. Подумаешь, что залезаю ниже строчек. Потренируюсь еще немного и заведу настоящий почерк. А все остальное я и сама прочитаю, без учителей. Трудно, что ли? И географию, и ботанику. Я брала у Верки и почитала немножко. Все понятно, только картинок меньше, зато в сто раз интересней, чем наш букварь: ау-ау, уа-уа. Люське тоже надоело учиться. Она по арифметике считает быстрее всех. Мы с нею только потому не отличницы, что пишем грязно и буквы уродливые. Поэтому мы решили, что уж первый класс закончим, а потом бросим школу.
Учительница наша Валентина Ивановна неплохая, но она очень любит дисциплину. Прямо невозможно. Рассадила нас с Люськой за то, что мы вертелись и болтали. Теперь мы сидим с тихонями: я с Вовкой Мухиным, а Люська - с Зойкой Климовой. Но мы все равно вертимся, еще хуже даже, потому что так нам скучнее. Валентина Ивановна придумала еще писать родителям записки. Ко мне домой носил записку Вовка. Я б его избила, если бы у него были одинаковые глаза. Но у него один голубой, а другой желтый, и мне его жалко немножко.
Но сама я записки носить не буду. Люська прыгала по партам и испачкала чужую тетрадь. Валентина Ивановна накричала на нее, написала свою записку и велела мне отнести. А я отказалась. Она очень удивилась и долго со мной беседовала. Все уже ушли домой, а она все говорила и говорила: как она желает нам добра и что в жизни нужно не только хорошо читать и писать, а и правильно себя вести; что если я хорошая подруга, я отнесу записку, потому что это поможет Люсе исправиться. Она снова дала мне записку, но я опять не взяла. Она совсем разозлилась.
- Ах, вот как! - говорит. - Ну, так знай: если Люся превратится в хулиганку, в этом будешь виновата ты. Потому что ты отказалась ей помочь.
Я сказала:
- Ну и пусть. Все равно не понесу.
Валентина Ивановна обозвала меня упрямой и трусихой.
- Да, ты трусиха и думаешь только о себе. Но я не могу, подобно тебе, спокойно смотреть, как портится твоя подруга. Я отнесу записку сама.
Я в тот день чуть не заболела. Есть ничего не могла, гулять не пошла, в тетрадях напачкала так, что сама не понимала, что написано. Бабушка испугалась и поставила мне градусник. Температура была нормальная, но все равно мне было очень плохо.
Я пробовала себя ругать, но легче не стало. Поругала Валентину Ивановну - тоже не помогло. Как следует отругала Люську. Из-за нее мне было особенно обидно. Я после школы зашла к ней и спросила: "Люся, ты отнесла бы ко мне домой записку Валентины Ивановны?" Она говорит: "Отнесла бы. А что? Не все равно - я или Вовка?" Так и сказала, даже минуточки не подумала. Я прямо чуть не задохнулась, Треснула ей портфелем и убежала.
Конечно, Люська права. Раз уж Валентина Ивановна решила на кого-то пожаловаться, она все равно пожалуется. Но я не могу, так Люська. Мне почему-то не все равно.
Бабушка говорит, что я очень совестливая, но что она понимает? Она даже неграмотная. Читает еле-еле по складам, водит пальцем по буквам и шепчет. Я уже в шесть лет быстрей ее читала. С нею, конечно, хорошо, она ласковая и добрая и всегда меня жалеет, но говорить с нею неинтересно. Она только все вздыхает и гладит меня по голове.
Был бы дома папа, я бы ему все рассказала. Когда расскажешь, сразу легче делается, я уж знаю. Но папы нет. Я его вижу все реже и реже. Он укрепляет Красную Армию, чтобы она стала непобедимой.
Где-то идет война. Фашисты на всех нападают, уже завоевали Испанию, потом еще кого-то. Из Испании привезли детей. Мы тогда все в испанках ходили. У меня и сейчас она есть, бабушка спрятала ее в сундук, потому что я хотела поменяться.
Фашисты очень злые. Они ненавидят Советскую страну из-за того, что мы прогнали своего царя. Царь был барином, сам не работал, ел-пил сколько влезет, а все остальные люди голодали. Теперь вместо него самый главный в нашей стране товарищ Сталин. Он наоборот - работает больше всех, а сам смотрит, чтобы всем было хорошо жить. Его за это весь народ любит, как Ленина. Мы песню про него разучили: "Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство". А Гитлер от зависти лопается и хочет нас завоевать, чтобы снова сделать, как прежде, при царе. Но у него ничего не выйдет. Наша Красная Армия всех сильней.
Мой папа военный командир, у него очень много работы. Поэтому ему не до меня. Я даже не знаю теперь, когда он приходит и уходит. Будто его и нет вовсе. Даже в выходные дни он не бывает. Редко-редко остается дома. Но тогда наезжают гости всякие, они сидят и сидят, пьют вино, патефон заводят, болтают громко. У папки лицо делается нехорошее, он начинает расхваливать меня и бабушку, ругает за что-то себя. Мне становится стыдно за него: зачем он рассказывает про нас чужим людям? И почему-то жалко и его, и себя.
Потом я ухожу спать, а патефон у них все играет. Пластинку уже никто не меняет, а просто подкручивают пружину, и я слушаю одну и ту же песню - то начало, то конец, то середину "…Все, что было, все, что мило, все давным-давно уплыло. Утомились лаской губы и натешилась душа…" Я слушаю и плачу, прямо захлебываюсь слезами. Нет, не люблю я, когда у нас бывают гости…
Я придумала говорить с портретом папы. Бабушка повесила его над моим столиком. Я рассказываю ему про все, называю ласковыми словами, отвечаю себе, будто он. Но все-таки это не он. И лицо у него на карточке всегда одинаковое, про что бы я ни рассказывала.
Хорошо, у кого есть мама. Вот у Люськи, например. Поэтому она меня и не понимает. Я стану ей говорить, а она: "Ну тебя, навыдумываешь, а потом реви с тобой". Конечно, она хорошая подруга, с нею весело. Только она не любит, когда я начинаю выдумывать или спрашивать, чего она не знает. Я теперь без нее выдумываю: не хочешь — не надо.
Все равно я скоро все тут брошу и уеду в деревню к тете Клаве. Мне там больше нравится. Там нет мороженого и мандаринов, Валька их даже никогда не видал. Но жить там интересней. Никто не командует каждую минуту, делай, что хочешь, иди, куда хочешь. И работа деревенская мне нравится. Мельник дедушка Иван сделал нам с Валькой грабельки деревянные, с зубчиками. Мы с ними ходили в поле сено ворочать, чтобы оно лучше сохло. У Сеньки есть даже маленькая коса, она настоящая, он с нею на покос ходил. А бабушка как косит! Трава у нее прямо веером ложится. Она говорит, что ничего мудреного тут нет, надо только приноровиться.
Она сама все умеет делать. Ей в деревне будет хорошо, лучше, чем в городе. Я там ее грамоте научу, я уже учила ее немножко, дала ей задание - написать палочки и крючки. Она испортила два листа, ничего у нее не вышло, и бросила. Папа сказал: пусть она пишет сразу буквы, и не письменные, а печатные.
Конечно, палочки и крючки - это жуткая скучища. Я сама их ненавидела. Мне даже противно было смотреть, как Вовка Мухин аккуратно выводит каждую палочку, да потом еще возьмет стирашку и подтирает, где мимо заехал. А я их за одну минуту насажала все три строчки, а чтобы хвосты не торчали ниже линейки, я взяла и провела еще одну линеечку и подравняла их все. Валентина Ивановна зачеркнула мне все и поставила "плохо", да еще накричала. Из-за каких-то палок! Подумаешь, чуть-чуть длиннее получились…
Она вообще любит кричать. Лидия Климентьевна тоже часто ругала детей, но она не кричала. А Валентина Ивановна аж трясется вся, когда ругает, да еще линейкой как стукнет по столу. Я ее из-за этого не люблю и совсем не стараюсь. Потому что она не понимает, когда нарочно, а когда нечаянно. Я один раз посадила кляксу в тетради, стала ее стирать, а она жирная, и у меня получилась дырка. Валентина Ивановна так кричала: что это безобразие, она этого не допустит, такую тетрадь ей в руки противно брать, не надо вертеться, когда пишешь. И все на меня смотрели. Я на перемене ушла в уборную и плакала там, а Люська утешала меня и обещала ей отомстить.
Сначала мы думали, что в школе положено кричать на детей. Но когда Валентина Ивановна болела, к нам приходила другая учительница, из первого "б". Какая она хорошая! Мы с Люськой в нее просто влюбились. Она ни разу на нас не накричала, только скажет: "Кумушки-подружки с третьей парты! Слушайте, это я объясняю специально для вас", - и еще улыбнется. Вот как повезло первому "б".
А нам не повезло. И вообще у меня все идет не так. И поведение плохое, и отметки плохие. Папа только ничего не знает. Он один раз хотел похвастаться, взял мою тетрадь по арифметике и стал показывать гостям. А там сплошная мазня. Только одно "отлично" за девятки, так и те повернуты не в ту сторону. Просто Валентина Ивановна не заметила. Папе было стыдно. Ну и пусть, не будет хвастаться.
Я иногда на него очень злюсь. Летом он приезжал в деревню погостить на три денечка. Я еле дождалась его, мне надо было о многом с ним поговорить. Но к нам сразу пришли гости – целая прорва гостей. Папа сидел с ними до самой ночи, напился пьяный, и на другой день тоже, да еще загулял с какой-то теткой. Ночью пришел ее муж, тоже пьяный, стучался в крыльцо, ругался матерными словами и звал свою тетку вернуться, если она хочет остаться живой.
Бабушка наша очень жалостливая и никогда по-настоящему не может рассердиться. Но папа ее довел. Она его так срамила, что он опустил голову на руки и так и сидел, ни слова ей не возразил. Бабушка сказала ему, что лучше бы он не приезжал, что она такого сраму отродясь не переживала; да что уж это такое, из-за пустой бабенки мужчина голову потерял, будто никогда не видывал экого добра; да он и не нужен этой паскуде, она только городом прельстилась да шелковыми платьями; жалко мужик ей попался слабохарактерный, другой бы заголил ей юбку да отделал хорошенько по заднице, чтобы жару в этой посудине поубавилось.
За папой приехала телега. Он разрешил мне проводить его до мельницы. Сенька, бессовестный, тоже к нам залез. И мы поехали. Валька бежал-бежал за нами и отстал. Мне стало жалко его, и я сказала папе на ухо, потихоньку от Сеньки, что мы с Валькой решили пожениться, когда вырастем.
Я не наврала. Мы на самом деле так договорились. Только пока это секрет. Валька боится, что Сенька узнает, и сам захочет на мне жениться. Так я ему и дамся. Нужен мне такой хулиган! Он год от году все хуже безобразничает. Уже не то что Вальку, а и тетю Клаву совсем извел.
Соседка повесила сушить белье, Сенька взял его и перепачкал. Макал палку в грязную лужу - и по белью. Бабушке пришлось все перестирывать. Однажды чужую козу сманил и спрятал в ничейном сарае. А еще раз чуть человека не загубил. Подговорил Петьку косого, вставил ему в зад велосипедный насос и накачал воздухом. Тот сначала ничего, а потом как заорет. Часа два орал без передышки, живот у него сделался тугой, как барабан. Еле отошел. Думали, что и жив не будет. Сенька даже сам испугался.
Я удивляюсь: его так дерут ремнем, а он ничуть не становится лучше. Вальку совсем застращал. Сам его бьет, а жаловаться не велит.
И чего он никак не удирает? Уже когда обещал. Мы с Валькой все лето носили ему кусочки хлеба для сухарей. Я утаила для него целую горсть сахарочков. Бабушка наколет от большого куска маленьких, Сеньке и Вальке даст по одному, а мне четыре. Я три иссосу с чаем, а четвертый спрячу. Бабушке одного кусочка хватает на несколько раз. Она выпьет чай, перевернет чашку и выплюнет на донышко остаток сахара. А в другой раз опять с ним пьет. Как это у нее получается? Мне на одну чашку еле трех кусков хватает. Если я съем четвертый, Сенька жутко злится. Валька говорит: "Пусть злится. Ты ему не верь. Он этот сахар просто так жрет. Только не говори, что я тебе сказал".
Сенька вообще обжора, ему сколько ни давай, все мало. Тетя Клава разломала из-за него свою любимую деревянную ложку. Они хлебали щи из одной миски. А в ней были кусочки мяса, они их по очереди захватывали, когда дядя Федя разрешал. Сенька не дождался своей очереди и захватил будто нечаянно. Тетя Клава сделала ему замечание, а он опять. Она разозлилась да как треснет ему ложкой по лбу. Ложка отлетела и раскололась. У Сеньки на лбу вскочила красная шишка, он сидел злой и надутый, а тетя Клава его ругала, потому что ей было очень жалко ложку. Зато после обеда Сенька ни за что дал Вальке по уху. Привык свою злость срывать на маленьких.
Если мы с Валькой поженимся, я не дам его обижать, хотя я тоже бываю вредная. Один раз мы рассорились, и я ему сломала грабельки, нарочно зубья повыдергала. Валька заплакал и подрался со мной, но жаловаться не стал. Вот он, какой хороший! Я ему за это все свои фантики отдала, больше ста штук. Он меня сразу простил и половину назад отдал. Теперь, наверное, Сенька уже отнял у него все фантики.
Ну, ничего, я ему сейчас новые собираю. А может быть, у них там тоже стали делать конфеты. Дядя Федя говорил, что не может так вечно идти, должно наладиться дело, не дураки же наверху сидят, понимать должны, что деревня город кормит. Он даже папу спрашивал, как в других местах с колхозами устроилось. Папа тоже доказывал, что все будет хорошо, не надо только спешить, весь вред от этой спешки. Но дедушка Иван, мельник, с ними спорил. Он сказал, что, может, все это хорошо задумано, конечно, не вечно же мужикам копаться в навозе, да только со здешним народом ни хрена не получится. Всё уже так тут запуталось, что не разобрать, кто первый в чем виноват, все только друг дружку винят, а за собой ничего не хотят примечать. А подлецы пользуются этим разбродом и вертят народом, как хотят. Вон Митрий уже совсем распоясался, ничего не стесняется, дом новый отстроил и живет, как помещик.
Я видела этого Митрия, мне Сенька показал. Он совсем не страшный, низенький, волосы, как солома, торчат во все стороны. Но он враг. Он нашего дедушку сгноил и много другого народа. Дедушка сказал ему в глаза всю правду, что он пустомеля и паразит, хоть и партийный. А ему нельзя так говорить, у него в руках власть. Я его возненавидела. Он мне один раз приснился собакой. Будто я сплю в большой-большой комнате. В окно светит луна. В углу на цепи сидит рыжая лохматая собака. Она похожа на деревенского Жека, только пасть шире и глаза злее, и я знаю, что на самом деле это не Жек, а Митрий, он только притворился собакой. Мне обязательно надо выйти из комнаты. Там, за дверью, бабушка, папа, тетя Клава и другие, они сейчас уйдут и оставят меня здесь. Но дверь на той стороне, где сидит Митрий, а он только и ждет, чтобы броситься на меня. За дверью кто-то спрашивает: "Катюшку не забудьте. Где Катька-то?" Я вскакиваю и бегу к двери. Митрий с громким лаем, так, что стены чуть ню трескаются, прыгает на меня. Но дверь открывается, бабушка хватает меня за плечо и говорит: "Проснись милая, проснись. Вишь, гроза на дворе. Нельзя спать. Испугаешься, дурочкой станешь".
Я проснулась и спросила, где Митрий. Бабушка велела мне сидеть тихо, а сама ушла в угол молиться. Тетя Клава держала на коленях сонного Вальку и тоже крестилась каждый раз, как молния сверкнет. В эту ночь мы больше не заснули, потому что начался пожар, загорелся дом через один от нас и сгорел дотла. Осталась одна печка с трубой. Я раньше думала, что труба сидит отдельно на крыше, а оказывается, печка переходит прямо в нее.
Весь день был бестолковый, даже бабушка все время куда-то исчезала. Нам с Валькой даже обедать не давали. Только к ужину мы собрались вместе. Сенька похвастался, что видел, как приехали Митрий с милиционером и забрали дядю Прохора, потому что это, оказывается, он дом поджег, чтобы навредить передовому колхознику. Дядя Федя накинулся на Сеньку, чтобы тот не болтал зря, чего не понимает.
Взрослые всегда так: кричат, что мы ничего не понимаем, а объяснить не могут. А нам же тоже интересно все знать. Я уговорила Вальку, мы с ним сбегали на мельницу к дедушке Ивану. Но и он ничего нам ясно не объяснил. Я только поняла, что Прохору ни к чему было дом поджидать, но вообще он мужик пакостный и хитрый, помогал Митрию против дедушки. Тогда я сказала:
- Раз он плохой, пусть его сажают в тюрьму. Так ему и надо.
Но дедушка Иван сказал, что я неправильно рассуждаю.
- Кабы за дело, так пусть. А небыль возводить на кого хошь нехорошо.
- А кого ж тогда сажать-то?
- Разве же это обязательно? А главное дело, если Митрия не остановить, он большую силу заберет и много зла людям сделает.
Все равно я ничего не поняла. Почему же тогда самого Митрия не арестуют? Столько в деревне народу, все знают, что он вредитель, и не могут с ним сладить! Как это так?
У нас в классе есть одна противная ябеда Смирнова. Чтобы отучить ее, мы стали ей в чернильницу мух запихивать. Она макнет - раз и клякса. Все тетради перепортила. Теперь боится вслух ябедничать.
И они могли бы придумать что-нибудь против Митрия, чтобы он их боялся. Я вот приеду, подскажу дяде Феде или Сеньке, если он еще не убежал.
Я за этот год гораздо умнее стала. В школе хоть и скучно, конечно, но можно кое-чему научиться. Я теперь говорю и пищу грамотно. Раньше я писала "Катирина" и говорила "куфня", "диколон", "пинжак". Я слушала, как говорят в деревне, и переняла их разговор. В школе надо мной сначала весь класс смеялся. Я спросила Валентину Ивановну: почему говорится "слобόда", а пишется "свобода". Все так хохотали, что я чуть не умерла от стыда.
У нас вообще любят, чуть что, обсмеять человека. Я один раз поспорила с Вовкой Мухиным, что на карте есть олово "штаны". Он не поверил, а я ему прочитала:
- Вот, смотри: Соединенные Штаны Америки.
И проспорила. Оказалось, не "штаны", а "штаты". Он разболтал всему классу, и надо мной опять все смеялись, даже противная Смирнова, хотя она сама до сих пор по складам читает. Да и вообще тупица. Правда, она пишет красиво и чисто. Я тоже могу писать красиво и чисто, только мне лень. Валентина Ивановна дала задание написать четыре строчки буквы "ж". Я написала одну строчку, а потом закрыла глаза и стала пробовать, ошибусь я так или нет. Но я никак не мокша ошибиться: все равно посередине получалась одна палочка. Тогда я стала просто так писать лишние палки - где две, где три, где четыре. Буквы подучились смешные, как гармошки. Валентина Ивановна показывала мою тетрадь всему классу. Мне было стыдно, а Вовка Мухин еще нарочно жужжал мне в ухо целый урок: ж-ж-ж, ж-ж-ж.
Все-таки придется мне с ним подраться. Он хоть и тихоня, а вредный. И еще болтун. Один раз он получил "плохо" и боялся идти домой. Люська пожалела его и показала, как "пл" переделать в "отл". Он не переправил, потому что он трус, зато разболтал всему классу. Я терпеть не могу таких, которые выдают секреты. Мы же его не выдали, когда он потерял листок с хулиганской песенкой, а Валентина Ивановна нашла. Она кричала:
- Что это такое? Кто принес в класс такую пакость?
Вовка весь вспотел от страха. Я толкнула его под партой ногой, чтобы он сам не проболтался. Люська тоже видела, что он струсил, и нарочно прислала ему записку:
Ах, ты, идол, племя ада,
Жалкий идиот!
Как ты смел пускать из зада
Серый водород!
Это куплет из той песенки. Вовка порвал записку, но драться не полез. Я бы на его месте тоже, конечно, испугалась. Но он же мальчишка, он должен быть храбрее. И драться должен. Вот бы придумали люди какую-нибудь микстуру или порошок, чтобы выпить один раз и больше ничего не бояться! Как было бы хорошо! Я очень не люблю себя, когда я боюсь. Мне как-то стыдно. И другим тоже, я вижу.
Мы ходили с Генкой ловить рыбу. Он велел нам взять с собой вилки и сам тоже взял. Говорит: там рыбы полно, будем прямо на вилки их накалывать. Одни мы не ходим на речку, потому что там на берегу расположился цыганский табор. Но Генка сильный, и мы пошли. По дороге к нам прицепился цыган. Он увидел, что мы несем вилки и велел отдать ему. Мы с Люськой отдали и Генка тоже. А цыган был не взрослый, просто цыганенок, даже не выше Генки. Генка после говорил, что отдал вилку не потому, что струсил, а потому, что ему жалко цыган - они бедно живут. Но, по-моему, он врал. Не все цыгане живут бедно. Я была в таборе и видела: у некоторых в палатках красивые шелковые одеяла. А у других, правда, одни грязные тряпки. Мне интересно: почему все боятся цыган, а они никого. Генка говорит, что им ничего не стоит зарезать человека. Люськина мать нам объяснила:
- Чего им бояться? У них же ничего нет за душой. Посадят цыгана в тюрьму - что он потеряет? Палатку с тряпьем? В тюрьме хоть стены от холода спасают.
Я спросила:
- Тетя Тося, а Люсиному отцу хорошо в тюрьме?
Она махнула рукой:
- Ну, вас, до чего вы еще глупы с Люськой, - и хотела уйти.
Но Люська к ней пристала:
- Мама, почему цыгане бедные? Почему у них нет домов?
Тетя Тося сказала:
- Потому что они не хотят работать.
- А почему?
- Потому что они ленивые, не умеют ничего делать.
- А чего же они едят?
- Воруют, выпрашивают, жульничают, женщины гадают.
- А если бы они работали, они бы разбогатели?
- Конечно.
Но я поспорила: у нас в деревне все работают, а живут бедно. Ходят все босиком или в лаптях, а на мои сандалики смотрят и пальцем показывают. Но это еще что! Однажды к нам постучалась женщина - настоящая нищенка. На ней было надето не поймешь что - какой-то халат грязный из дерюги. Она его распахнула и показала, что она там совсем голая, живот у нее был большой, а сама костлявая. Она сказала, что убежала с Украины, там такой голод страшный, что все умирают. Бабушка вынесла ей папины старые кальсоны и рубашку и отрезала кусок хлеба. Мы только закрыли дверь, а в нее опять постучали. Там стояла еще одна такая же женщина. Бабушка и ей дала нижнее белье и хлеб.
Я спросила бабушку:
- Почему же они не жалуются Сталину?
Она сказала:
- Точно и дело! - Она всегда так говорит, когда не согласна. - Разве до него допустят крестьянина?
Я рассказала про все это тете Тосе, но она нисколько не удивилась, а стала мне объяснять: что теперь уже жизнь налаживается, нищих совсем мало осталось. И вообще нельзя видеть везде одно плохое. Вот, например, мой папа, если бы не революция, так и просидел бы всю жизнь в деревне, а кулаки бы из него кровь сосали и жилы тянули, а при советской власти он выучился на командира и все его уважают. И Люсин отец тоже, наверное, так и остался бы кочегаром.
Люська сказала:
- Ну, и пусть. Зато его не посадили бы в тюрьму.
Тетя Тося разозлилась и сказала, что у нее язык без костей.
- Болтает, чего сама не знает. А твой папа при царе тоже был в тюрьме. У него в угле листовки нашли.
Надо же, как интересно. Ему тогда еще шестнадцати лет не было. Его продержали в тюрьме три месяца, а потом выпустили.
Люська сразу спросила:
- Значит, и теперь его скоро выпустят? Уже прошло три месяца.
Но тетя Тося совсем рассердилась, сказала, что все равно на все наши вопросы не ответишь, и ушла на кухню. Тогда мы с Люськой достали тряпки и стали наряжаться. Мы придумали новую игру: в мужа и жену. Тут командовала Люська, потому что она про это гораздо больше меня знает. У них много соседей и кухня общая, и все там говорят друг про дружку. Хотя и она не все еще сама знает, больше фасонит. Мы играли так, а она вдруг спрашивает:
- А ты мне будешь изменять?
Я говорю:
- А чего изменять?
- Ну, вообще, это так говорят. У нас в выходной Гусевы подрались, потому что она ему изменила, и он ей все кричал: ’шлюха’ и еще на букву "б".
- Фу, какой хулиган!
- Много ты понимаешь! У нас на кухне все сказали, что он еще мало ей надавал.
Но я все равно не согласилась. Я бы этому Гусеву так все изменила, что он сам бы себя не узнал. Зато, конечно, Люське жить интересней, чем мне. У них в квартире всегда что-нибудь происходит, и она мне рассказывает, а я только слушаю. Но мне интереснее самой рассказывать, поэтому мне приходится выдумывать, а Люська хитрая и ловит меня. Я попросила папу, чтобы мы переехали в общую квартиру с соседями, но он так сильно хохотал, что я обиделась.
Конечно, разобраться во взрослой жизни нам, маленьким, очень трудно, но мне кажется, что они и сами во многом путаются. Вот, например, с этим общим.
Валентина Ивановна нам объяснила, что революцию сделали для того, чтобы все стадо общее, народное, а сами из-за этого общего все время ругаются и делают всякие вредительства. Генка говорит, что сейчас всяких вредителей развелось столько, что невозможно разобраться, кто настоящий вредитель, а кто только кажется. Поэтому вместе с виноватыми попадают в тюрьму совсем невиноватые люди. Люська спросила, а почему же они так торопятся всех забирать, пусть бы сначала все-таки разобрались. Но Генка объяснил, что иначе нельзя, потому что тогда враги народа взорвут все к чертовой матери и впустят к нам в страну фашистов. Так что пусть уж лучше невиноватые люди немножко потерпят и посидят пока, а потом их выпустят. Это делается ради общего блага, сказал он.
Генка, конечно, умный, но Люське все равно жалко своего отца. И мне было бы жалко. Я все время боюсь: вдруг они и моего папу спутают? Один раз они даже чуть не спутали мою бабушку. Папа отобрал целую кучу всяких газет, где были напечатаны статьи разных вредителей, потому что эти газеты велели куда-то отнести и сдать. Но он не успел их сдать, а тут бабушка как раз пошла в магазин, и там продавец спросил ее, нет ли у нее дома бумаги ненужной, а то ему не в чего продукты заворачивать. Он ей даже пообещал деньки заплатить. Бабушка обрадовалась и отнесла ему папины газеты. А на другой день папу вызвали и бабушку тоже хотели. Она вся перепугалась и так плакала, что папа даже ругать ее не стал, а наоборот успокаивал. Но бабушка никак не могла успокоиться, все проклинала себя, дуру старую, что из-за каких-то копеек сына погубила, просила у папы прощения, говорила, что пусть уж лучше ее заберут, она согласна быть врагом народа, только бы от него отстали. А папа сердился и строго-настрого запретил ей соваться в это дело, потому что она тогда совсем все испортит. Конечно, ему было очень жалко бабушку, и он велел ей, чтобы она перестала себя казнить, потому что дело вовсе не в ней, а просто сейчас каждый висит на волоске.
Мне тоже было жалко бабушку, я видела, что она все время потихоньку плачет и даже есть ничего не может. Я тоже ничего не хотела есть, а ела только, чтобы не расстраивать еще больше бабушку. И вообще я тогда совсем перестала баловаться, спать ложилась без капризов и уговоров. Бабушка уйдет, а я укроюсь одеялом с головой и плачу. Один раз ночью я даже кричала и всех перебудила. Мне приснилось, что в окно лезет страшный дядька в черной кожанке и с наганом в руке. Пала взял меня на руки, поносил по комнате, покачал на ноге, потом хотел меня рассмешить, но я видела, что ему совсем не висело, просто он притворяется. Они с бабушкой вообще все время передо мной притворялись, будто ничего не случилось. Но мне же не три года, я же все понимаю. Каждый раз, кадра папу вызывали для выяснения вопроса с газетами, они после долго сидели и шептались, а я уже знала про что. Слава богу, папе все-таки удалось, наконец, доказать им, что бабушка продала газеты не нарочно, что вовсе она не хотела распространять никакой троцкизм, а просто она малограмотная.
Главное, эти вредители с виду совсем не отличаются от обыкновенных людей. И лица у них бывают совсем не злые, а даже добрые. Вот у нас в доме жил один дяденька, он нас с Люськой очень любил и часто катал на своем мотоцикле. Просто так, мы его даже не просили, хотя, конечно, нам всегда хотелось, потому что это очень быстро и страшно. И еще пахло бензином. Мы с Люськой иногда даже специально бегали на дорогу и ждали, когда проедет машина, чтобы понюхать. А от мотоцикла пахло даже еще сильнее. И шуму было больше. Дяденька смотрел на нас и смеялся: "Ну, что, курносые, натерпелись страху?" А мы отвечали: "И вовсе мы не курносые". И тоже смеялись, потому что этот страх был какой-то приятный. А потом этот дяденька пропал, и оказалось, что он был врагом народа. Мы с Люськой очень удивились, но Генка нам опять объяснил, что просто он маскировался. Или может быть, он не с самого начала был враг, а наоборот, был сперва хороший и честный, а потом изменил народу и стал вредить. Так тоже часто бывает.
А потом говорит:
- Ага, а вы-то, дуры, с ним дружили! Теперь вас тоже арестуют. И ваших родственников заодно.
- Это почему же? - спросили мы.
- А потому, - говорит, - что он мог вам выдать какие-нибудь секреты. Или вы ему о чем-нибудь проболтались. - А сам подступился к нам, глаза свои злющие сузил и кулак сует: признавайтесь, говорит, а то хуже будет.
Мы вспоминали-вспоминали и вспомнили. Один раз он дал рубль на ириски. Мы не хотели брать, а он говорит: берите, берите, не стесняйтесь, у меня всяких денег куры не клюют. Я ведь, говорит, Герой Советского Союза, а нам выдают такие машинки, которые сами деньги печатают.
Мы потом долго ему завидовали и мечтали: вот бы нам такую машинку! и все придумывали, что бы мы тогда сделали. Ходили с нею по магазинам разным и будто бы все покупали. Я купила себе красное плюшевое пальто с фетровым капором, как у Люськи, а Люська - бежевый материал и зеленую отделку для платья, как у меня. Тогда бы мы ходили с нею одинаковые и все бы думали, что мы сестренки. Так интересно было. Один раз мы даже чуть дом не купили. Мы ходили в гости к девочке из нашего класса, у нее большущая комната, прямо целый зал, а одна стенка круглая, и она сказала нам, что раньше здесь жил князь и один занимал целый дом. Нам очень понравилось у нее, и Люська говорит: а что если мы купим себе такой дом?
Я обрадовалась и говорю: давай, вот будет здорово, тогда все умрут от зависти. Но потом мы передумали, потому что теперь ведь дома не продаются и хоть и хорошо, а стыдно будет жить, как тот князь буржуйский.
Мы рассказали про все это Генке, а он говорит: ага, вот теперь вы у меня попляшете. Увидел, что мы совсем испугались, и еще больше обрадовался. И стал приказывать:
- Ты, Катька, принесешь мне чистую тетрадку в клетку и чтоб все листы были, поняла? А ты, Люська, раздобудь двадцать фантиков от разных конфет. Жду три дня. Не принесете - пойду и все про вас расскажу где надо. Узнаете тогда, где раки зимуют.
Фантиков мы с нею быстро набрали, только четыре ему не понравились, пришлась поменять. Зато тетрадку никак не могли достать. В магазине они не продаются, а в школе выдают, только когда у тебя вся кончится. Генка прямо извел нас: долго, говорит, я еще буду вас ждать? Завтра последний день - и все, иду.
Еле упросили Смирнову поменяться на пенал и две стирашки. И то дала не в клетку, а в косую линейку. Просили ее не говорить Валентине Ивановне, но она разве утерпит? Зато ей же и попало: Валентина Ивановна сразу догадалась, что она эту тетрадку зажилила, и пригрозила написать записку ее родителям. Но мы уговорили ее простить Смирнову, потому что очень боялись, что тогда и про нас все станет известно. Хотя, наверно, зря боялись. Генка зацапал тетрадку и фантики и ни с того ни с сего зашипел:
- У, дуры! Сейчас получите у меня по шее. Думаете, я фискал, да? Сразу побегу доносить? Курицы безмозглые! Я вам это еще припомню. А ну, катитесь отсюда, покуда живы.
Мы убежали, спрятались в подвале и расплакались. Люська сказала:
- Этот Генка хуже всяких вредителей. Вот увидишь, его еще арестуют. И тогда мы заберем назад тетрадку и фантики.
Нам было очень обидно. Только никто Генку не тронул. Потому что он обижал только маленьких. А от настоящих вредителей всем бывает вред.
Все-таки я не пойму: зачем это им нужно вредить, неужели им это нравится? Хотя, вот если взять нас, то очень может быть, что из нас тоже вырастут вредители. Валентина Ивановна нам так и сказала, потому что мы в школе все время мусорим. После уроков у нас в партах полно всякого хлама - бумажки разные, объедки, огрызки. Мальчишки же, так те еще и вырезают на партах разные слова и фигурки. Даже Вова Мухин. Сверху побоялся, а снизу на моей крышке накарябал ругательное слово "силётка". Это он меня так дразнил в первой четверти, а потом, наоборот, я его стала дразнить, когда узнала, как писать правильно. Зато я на его крышке накарябала "чяйник". Он смеялся надо мной на диктанте, что я написала "чайник", а сам схватил "пос" и чуть не расплакался. Так ему и надо. Он зацарапал мое слово, а все равно видно.
Валентина Ивановна всегда нас стыдит: "Какие же вы октябрята? Настоящие октябрята драться готовы за общее добрго, как за общее дело. А вы только свое добро жалеете. Почему? Вы думали над этим?"
И правда: почему? Вот хоть я. Дома же я никогда не мусорю. Если напачкаю - сразу приберу за собой. А в школе мусорю. Когда Валентина Ивановна сильно накричит, я перестаю. И другие тоже. А потом как-то так получается, что мы опять начинаем. Я даже с бабушкой советовалась: почему мы так себя ведем? Почему мы не жалеем общие вещи? А попробуй у нас хоть перышко сломать, мы же деремся, как бешеные. Ну, бабушка, конечно, сразу начала про свою совесть, что вот ее теперь ни у кого не стало. А дети, они глупые, берут пример со взрослых. Пока они еще малы, не ответчики, а уж вырастут невразумленные -тогда беда, никакой защиты не будет ни у кого. Все друг дружку будут есть поедом.
Папа услышал наш разговор и рассердился. Он сказал, что не могут же все люди в один раз совесть потерять, так не бывает. Хуже всего, что люди идут против своей совести. И знают это, и стыдно им, а идут.
Бабушка сразу завздыхала, стада креститься и шептать Иисусу Христу: господи Иисусе Христесе небоже, помилуй нас, грешных, не вольны мы в своих поступках, прости нам грехи наши тяжкие, помоги жить по правде - по совести. И дальше про детей малых и про сирот несчастных, чтобы он пожалел их и не оставил своими милостями.
Бабушка знала много таких слов, потому что когда была маленькая, книжек не читала, а все учила эти молитвы. Но нам в школе уже давно объяснили, что они ни от чего не помогают, а наоборот, придуманы для обмана людей. Поэтому я давно уже не молюсь. И в деревне многие не молятся. Вон хоть Сенька.
Дедушка Иван принес тете Клаве с мельницы всякие остатки - что со стен обмел да с жерновов счистил:
- На-ко вот, - говорит, - подкорми хоть скотину, может, помянет добром меня, когда околевать станет, а то так встретимся на том свете, если господь доведет, и поможет мне в рай пролезть.
Тетя Клава как замахала руками:
- Да ты что, дедушка, грешить удумал! Бознать что болтаешь. Чай, не молоденький уже.
Вот они и стали спорить про свою веру, про то, как жить надо да что говорить. Дедушка Иван и сказал, что наперед всего жить надо не по вере, а по правде, это и называется - по-божески, так он понимает.
А Сеньке в тот день уже с утра влетело за то, что он последнюю иголку в доме сломал. И хоть бы на дело, а то фокус хотел показать. Он бы соврал, конечно, чего-нибудь, если бы знал, что мать так разозлится из-за этого фокуса. Она ею чуть ухватом не треснула, он еле успел увернуться. А теперь он слушал, слушал разговор и не вытерпел.
- Как же, - говорит, - с вами наживешься на правде! Одних затрещин и наполучаешь.
Тетя Клава набросилась на него.
- Помолчишь ты, - говорит, - окаянный. Ведь ни одно дело без тебя не обойдется, во всё встрянешь.
Но дедушка Иван не велел ей ругаться. Он сказал:
- Ну, чего ты взъелась на мальчишку? Ведь он, пожалуй что, и правду сказал.
Потом они пили чай и все говорили про то, что вот по правде все бы вроде жить рады, да только каждый ждет, чтобы кто-то начал первый, а он бы сначала поглядел, как у того, у первого, получается. Вот и выходит, что вторых-то много, а первых не видать. Кому охота шишки зря набивать? А дети, они ведь не слепые, они все видят.
Конечно, мы не слепые. Мы даже больше понимаем, чем они думают. И могли бы им много сказать. Только ведь все равно они нас не послушаются.

Новикова Светлана

1969