ГОДЫ СЧАСТЛИВОГО ДЕТСТВА. 1937

Я не люблю рисовую нашу, прямо ненавижу.
И почему я должна ее есть?
Если всем нравится, ну и пусть едят.
Вот Люська, например, всегда даже добавки просит.
Я хотела отдать ей свою порцию, но разве Лидия Климентьевна разрешит?
"Пока всю тарелку не съешь, из-за стола не выйдешь".
Бабушка никогда так не командует.
Она поругается-поругается, а потом простит.
Конечно, бабушка - она просто бабушка моя и все.
А Лидия Климентьевна - наша воспитательница, она нас воспитывает, учит, что и как надо делать.
Это я все понимаю. Но что случится, если я не съем эту противную кашу?
Что ли, хуже я стану? Ну, останусь я голодная, так и что?
Может, я вообще хочу умереть с голоду.
Я один раз сказала так Лидии Климентьевне, она как вся вспыхнула: "Перестань болтать глупости".

Ей вообще, что ни скажешь, все глупости.
Я ее спросила, еще давно-давно, как только стала ходить в детский сад, почему воскрес Иисус Христос.
Так она даже глаза выпучила: "Кто это, говорит, сказал тебе такой вздор?
Никакого Христа вообще не было и нет.
Все это выдумки неграмотных старух".
Я с ней поспорила, потому что я сама была в церкви и видела его портреты, они иконы называются, и все люди там молились и просили его помочь им и простить их грехи.
Бабушка говорит, что он всегда всем помогает, а если человек нагрешит, то строго накажет.
Но Лидия Климентьевна совсем рассердилась и пожаловалась на меня папе.
А он потом бабушку дома ругал. Мне было ее очень жалко. Она сидела тихая-тихая и все вздыхала, а потом ушла в кухню и шепталась там сама с собой.
Вообще спорить со взрослыми очень трудно.
Они считают, что они всегда во всем правы, а мы, дети, ничего не понимаем.
На самом деле они сами очень часто бывают настоящие дураки.

Вот у Люськи соседки на кухне без конца ссорятся.
Одна, когда подметает пол, весь мусор под чужой стол запихивает - назло.
А другая ей за это фитили в керосинке выкручивает, чтобы у нее кастрюли закоптились.
Бабушка говорит: люди оттого теперь такие злые и нехорошие, что у них бога в душе не стало и потому вся жизнь пошла кувырком и все неправильно, а люди не понимают, что так жить грешно.
А грешно, я знаю, это значит - стыдно. Так почему же бабушка не права, а Лидия Климентьевна права?

Все равно я бабушке больше верю.
Я просила ее не водить меня больше в детский сад, но она не может, пала не разрешает.
Он боится, что она не уследит за мной, избалует, неправильно воспитает, потому что она неученая, одну зиму только ходила к дьячку.
А в детском саду сидят люди ученые, грамотные, от них можно ума набраться.
Подумаешь, может, мне и не нужен их ум! Может, я нарочно хочу остаться глупой?
Вообще-то я сама себе навредила.
У нас по улице стал ходить трамвай - красивый красный вагончик.

Нам всем хотелось на нем покататься, но там внутри сидела тетенька-кондуктор, которая заставляет покупать билеты за деньги.

Мальчишки-хулиганы все равно придумали, как ее обмануть. Как трамвай остановится, они усядутся сзади на буфер и катаются бесплатно.
Нам, конечно, завидно было, но мы боялись.
Генка из красного дома все время подначивал нас: "Трусихи! Трусихи! Слабό прокатиться!"
Я один раз разозлилась и говорю: "А вот и не слабό! Спорим?" Он сразу, конечно: "Спорим!"
Люська разбила нам руки.
Мне, конечно, было очень страшно, но Генка без конца задирался к нам, фасонил - вот он какой храбрый, ничего не боится.
А оказалось, что все ерунда, никакой Генка не герой и ехать на буфере совсем не страшно, а очень удобно и приятно.
Я только испугалась, что трамвай все едет и едет и не останавливается, и поэтому соскочила с него прямо на ходу. Ушиблась немножко, но не заплакала.
Прибежала домой, а там уже все известно. Всегда так: сначала подначат, а потом наябедничают.

Вот на другой день меня и отправили в детский сад.

Сначала мне показалось там хорошо, только не понравилось, что после обеда укладывают спать.
А так было очень даже интересно: игрушек там полно всяких и книжек, потом из глины лепили разные фигурки, еще пели и танцевали.
Гулять тоже ходили, только не везде, а во двор или в парк.
Но теперь мне все надоело.
Не потому, что уже не интересно, а потому, что все время надо слушаться Лидию Климентьевну и делать только то, что она велит.

Например, я сижу и выкладываю орнамент из мозаики.
Это моя любимая игра, я могу играть в нее с утра до ночи.
Но Лидия Климентьевна вдруг говорит: "Дети, приготовьте карандаши и бумагу, сейчас будем рисовать".
И сколько ее ни упрашивай, все равно не разрешит мне не рисовать.
Только разозлится и начнет выговаривать: "Вечно ты от всех отделяешься.
Что получится, если каждый начнет делать только то, что ему нравится?
Что будет, если наша повариха возьмет и уйдет сейчас в кино, а мы останемся без обеда? Хорошо она поступит?"
Все сразу кричат: "Нехорошо! Нехорошо!" И я говорю: нехорошо.

Но все-таки, если бы она уж очень хотела в кино, я бы, наверно, ее отпустила.
Бывает же ведь: так чего-нибудь хочется, что просто невозможно терпеть.
Я вот знала, что мне попадет, если я развинчу папину авторучку, и все равно развинтила.
Меня потом целый день не пускали гулять. Зато теперь уже мне этого не хочется.
И повариха бы так… Но кто меня послушает? Поэтому я сижу и рисую, раз велит Лидия Климентьевна.
И ложусь спать после обеда, хотя мне совсем не хочется.
И вообще делаю все, что и остальные дети в группе.
Только это очень скучно.
И не всегда у меня получается.
Лидия Климентьевна всегда жалуется на меня, когда папа приходит за мной в детский сад.
- Павел Алексеевич, - говорит она ему, - вам надо серьезно заняться Катенькой.
Я понимаю, как вам трудно растить ее без матери.
Но и вы меня поймите.
Я желаю ей только добра - больше, чем другим детям.
Вообще Катенька - неплохая девочка, но в ней есть одна очень нехорошая черта: она не умеет подчинять свои желания общей дисциплине.
Это всегда вызывает в ней протест.
Ей обязательно надо учиться жить в коллективе.
Пока ей это удается с большим трудом.
Ей почему-то хочется все делать наоборот, не так, как все.
Вот хотя бы сегодня.
В группе было занятие по рисованию.
Я дала детям тему - изобразить первомайский парад.
Так что, вы думаете, сделала ваша Катя? Она нарисовала всех людей вверх ногами.
Ну, к чему такое баловство? Тем более, что тема серьезная. Дети должны понимать, что шутки не везде уместны.
Иначе для них не будет ничего святого. А Катя даже траву никогда не может покрасить в нормальный зеленый цвет.
То она у нее желтая, то розовая, то вообще не поймешь какая. Отчего это? Не понимаю.
Все-таки она очень глупая, эта Лидия Климентьевна.
Ну, что тут понимать? Я просто не люблю рисовать. Мне скучно, и я начинаю придумывать.
Вот сегодня. Я подумала: почему обязательно люди ходят по земле?
Пусть они попробуют ходить по небу.
Я во сне часто хожу вверх ногами и даже летаю, и мне нравится. Но разве Лидии Климентьевне что-нибудь объяснишь?
Пусть уж ругает. Мне только папу жалко. Он всегда после этих разговоров расстраивается.
Мы тогда пошли домой, и лицо у него было грустное-грустное.
Я попросила его повезти меня на санках, но он не повез.
Взял меня за руку и стал повторять все, что только что сказана Лидия Климентьевна.
Опять про этих вверхтормашных людей. Я отцепилась от него и стала слушать, как снег скрипит: хрлю-прлю, хрлю-прлю.

-Папа, знаешь, а снег живой. Послушай, как он скрипит: хрлю-прлю, хрлю-прлю. Он жалуется. Ему больно, что мы его давим.

Папа рассердился и сказал, что со мной невозможно говорить, у меня в одно ухо влетает, а в другое вылетает, а в голове одна пустота остается.
Но я сказала:
- Нет. У меня не пустота. У меня в голове хавос.
- Кто тебе это сказал? Бабушка, поди?
- Бабушка.
- Так ты ей скажи, что не "хавос", а "хаос".
- Ха-а-ос… Ха-а-вос… Нет, хавос лучше.
- Ладно, пусть будет по-вашему.

Я увидела, что он больше не сердится и теперь можно подурачиться, и сказала:

- Папа, хочешь, я вправду встану вверх тормашками? Залезу в сугроб, воткну голову в снег, а ноги пусть торчал кверху. Ну, хочешь?

Тогда папа не выдержал, рассмеялся и первый толкнул меня в снег, а после сам прыгнул.
Снегу было много, почти выше головы, мы еле выбрались, потому что очень хохотали.
Дома бабушка выгнала нас на лестницу и как следует отходила веником. Она все приговаривала: "Экие срамники! Вот вам! Вот вам! Будете у меня озорничать!" Но я видела, что она совсем не сердится, просто снег с нас счищает…

Вечером, когда я легла в постель, она стала говорить папе, что он очень еще молоденький и нескоро отыграется, а на его шпалы много найдется охотниц.
И долго почему-то вздыхала, а потом просила папу не обижать меня, сироту, не брать такого греха на душу.

Чуднáя бабушка! Почему она все время думает, что меня кто-то обидит?
Папа сам меня любит и всегда жалеет. Если же рассердится, то ненадолго.
Правда, один раз он на меня очень сильно рассердился. И опять из-за Лидии Климентьевны.
Она даже нарочно вызвала его в детский сад и увела в кабинет заведующей.

А чего разозлилась? Она спросила:

- Дети, за что вы любите Ленина?

Все сразу стали говорить, кто за что. Я слушала, а потом сказала:

- А я Ленина не люблю. Потому что я его не знаю.

Лидия Климентьевна вся покраснела и как начала меня стыдить: он, говорит, хороший, он для всех людей старался.
А я разве сказала, что он плохой?
Я и без нее знаю, что Ленин хороший, и мне жалко, что он умер.
Мне всех жалко, кто умер.
Его хоть не закопали в яму, как мою маму.
Он лежит в мавзолее, как живой, в гробу без крышки, - я видела на карточке, - и все приходят на него смотреть.
Но все равно он не живой и с ним нельзя разговаривать.
Он просто лежит и молчит.
Может быть, он еще воскреснет, как Иисус Христос, и тоже станет богом.
Но больше всего мне хочется, чтобы воскресла моя мама.

Ленину-то, наверно, помогут, его все люди вон как любят.
Даже ругаются за него.
А про маму мою никто даже не думает, кроме меня и еще бабушки и папы.
Зато я за нее молюсь, как бабушка, я у нее научилась: смотрю на мамину карточку, крещусь пальцами и шепчу.
Лидия Климентьевна, если б узнала, опять сказала бы, что я делаю глупости, или даже наказала бы.
Она любит наказывать.
Тогда из-за Ленина оставила меня без третьего, а был как раз мой любимый клюквенный мусс. Мне было очень обидно.

Люська дала мне потихоньку одну ложечку мусса и сказала:

- Ты бы наврала и все.

Но я не хочу врать.
Мне не нравится врать.
Это нехорошо. И Лидия Климентьевна говорит, что нехорошо. А сама ругается.

И папа тоже ругался. Не так, как из-за рисования, а гораздо сильнее.
Он долго мне все объяснял: что нельзя ляпать все подряд, поэтому я должна сначала дома спросить, а потом уже болтать при всех;
что про Ленина уж ладно, зато про Сталина можно говорить одно хорошее, я должна это твердо запомнить; это самое плавное, сказал папа, иначе его могут посадить в тюрьму.

Я очень испугалась, но все равно опять ничего не поняла, особенно про Сталина.
Я с ним совсем запуталась.
Генка один раз меня спросил: кого я больше люблю - папу или Сталина?
Я даже удивилась: нашел, что сравнивать.
Конечно, папу. А Генка сказал: "Вот и неправильно. Надо отвечать: одинаково. Потому что если твой папа умрет, то только тебе станет плохо. А если Сталин умрет, станет плохо всем людям на всем земном шаре".

Я пошла к Люське и стала ее ловить.
Она, конечно, тоже сразу поймалась, но не согласилась и сказала, что Генка - дурак, а я притвора, не могу я любить Сталина одинаково с папой.
Мне было стыдно, но я обрадовалась, потому что притворяться противно.

Я рассказала про это папе. Он сказал:

- Надо было ответить, что Сталин, мол, никогда не умрет.
- Папа, ты его боишься, да?
- Я не его боюсь, а люди всякие бывают. Наговорят, чего и не было. Жди, когда разберутся, кто правый, а кто виноватый.
Слыхала про нашего дедушку?
- Слыхала.
Я летом ездила с бабушкой погостить в деревню к тете Клаве.
Она папина сестра, у нее муж дядя Федя и два сына - Сенька и Валька. У них я все и узнала.

Раньше в их деревне и в других тоже жили кулаки.
Потом всех кулаков выгнали и сослали в Сибирь, за то, что они были против колхозов.
И дедушку нашего тоже выгнали. Только он не был кулак, а наоборот, его сослали по ошибке.
Потом папа заступился за него, и дедушке разрешили вернуться. Но он уже умер.
Бабушка говорит, что его сокрушила обида. И все так говорили, кто приходил к нам в гости.
Я слышала все их разговоры, потому что как только кто придет, сразу меня зовут и показывают: "Вот, глядите, какая Павлушина дочка".
Гости начинают меня хвалить: какая я хорошая, какие у меня глазищи большие, да какие волосы кудрявые - вся в мать-покойницу пошла, царствие ей небесное.
Потом вспоминают дедушку: вот, не дожил Лексей Иваныч, не видал, какая внучка у него растет любованная.

Мне неудобно было сразу уходить, и я стояла и слушала, а потом потихоньку убегала.
Они мне уж так надоели, все их разговоры, все про одно и то же: какая жизнь было пошла у них хорошая, да вот навязались к ним с этими колхозами, всех мужиков хороших перевели на кулаков, а по-настоящему, так у них в деревне и кулаков-то не было, так только погнались за цифрой, чтобы было не хуже, чем у других.

А по-моему, они все там были кулаки, раз они сами без конца ругали колхозы, особенно тетя Клава.
Я даже не знаю, почему ее не выгнали из деревни.
Она прямо каждый день ссорилась с дядей Федей, зачем он держится за этот колхоз проклятущий и не хочет плюнуть на все и уехать в город, пока все тут с голоду не повымерли.
У них уже умерла одна девочка.
Она болела, потому что росла без молока. Тетя Клава очень убивалась из-за нее, хотя у нее остались еще два мальчика.
А бабушка говорила, что Сенька, тот один своим озорством целую ораву детей заменит.
Она все время называла его "нечистый дух".

Зато Валька у них смирный и хороший. Мы с ним одногодки и очень дружили. Нам только Сенька без конца мешал. Вальку он даже бил. И мне от него доставалось.
Один раз научил меня морковку из грядки подергать, говорит: бабушка велела, козлят будем кормить.
Я и подергала. Тетя Клава его за это всего ремнем исходила.
Так он взял и научил меня платье хорошее разрезать.

Я разрезала, а он пошел к бабушке и сказал: "Вот, бабка, гляди, твоя Катька разрезала платье, а после скажет, будто я ее научил".

Бабушка меня и отшлепала ни за что. Сенька радовался и говорил: "Так и надо. Не будешь ябедой". Вот такой он вредный.

Я бы с ним насовсем поссорилась, но он обещал мне поискать маму, когда она воскреснет.
Он говорит, что он нипочем не будет сидеть всю жизнь в деревне, не такой он дурак, он самое позднее на следующую весну удерет, наймется капитаном на большой корабль и поедет по разным странам.

Я не знаю, может, он и врет, потому что он подлизывается ко мне.

Бабушка каждый день выдавала мне по две конфетки.
Она их из города прихватила.
Я съедала одну сама, а другую потихоньку отдавала Вальке с Сенькой. Но Сенька очень ненасытный. Один раз он взял и съел целую конфету один. "А тебе, говорит Вальке, пусть Катька свою отдаст, она у себя в городе отожрется, у них там конфет этих невпроворот". Я разозлилась и два раза без него отдавала Вальке конфету. Вот Сенька и боялся меня и подлизывался все время.
Как там Валька без меня с ним управляется, я даже не знаю. Я просила взять Вальку с нами в город, но меня не послушали. А мы бы с ним так хорошо играли, еще лучше, чем с Люськой. Он и в куклы не стыдится играть и во всем меня слушается. Не то, что Люська. С Люськой мы без конца деремся. Она очень любит спорить. Бабушка говорит, что мы обе неуступчивые и поэтому у нас всегда будет так: поврозь - скучно, а как сойдемся - так обязательно драка.
Зато если кто-нибудь полезет к нам, мы с ней всегда друг за дружку вступаемся. Когда мы вдвоем, мы очень сильные. Даже Генка к нам не пристает. Люська вообще очень смелая. Я драться не боюсь, но перед людьми робею. Бабушка сшила мне одеялко кукольное из лоскутков, красивое-красивое. Я с ним вышла гулять и потеряла. Потом пошла к одной девочке играть и увидела у нее свое одеялко, а сказать постеснялась. Люська меня отругала, пошла к девочке сама и забрала без разговора.
А еще один раз Люськина сестра Верка подговорила меня, чтобы я вынесла на улицу свою новую посудку, а сама взяла и украла ее. Я чуть не заплакала, боялась даже домой идти. Люська пожалела меня и принесла посудку назад. Я ей за это подарила свою матрешку. Мне сшила ее бабушка из ноги моей старой куклы, нарядила ее в шелковую юбку и розовый платочек. У меня еще одна такая же осталась.
До этого у меня была кукла очень красивая, с закрывающимися глазами, большая-пребольшая, почти выше меня. Мне подарила ее тетя Зина, и я в нее сразу влюбилась. Но бабушка боялась, что я ее сразу разобью и спрятала в шкаф. Она стояла там в углу. Я открывала дверцу и потихоньку играла с ней. И очень хорошо делала. Потому что когда папа уезжал в командировку, бабушка полезла в шкаф за сапогами, а кукла вдруг упала, прямо головой об пол и разбилась. Папа заругался на бабушку, зачем она жадничала, но бабушка сама так расстроилась, что мне стало жалко ее больше куклы. Я даже не заплакала. Теперь я играю в эту куклу, но без головы не так интересно. У нее были такие красивые плаза и ресницы, как у живой. Она ими так смотрела, будто понимает, что я говорю.
Тетя Зина обещала мне еще одну куклу подарить. Мне кажется, она меня любит. Она стала часто-часто приходить к нам в гости и уже несколько раз водила меня в кино. Я видела, как Чапаев утонул. Ему совсем немножко осталось до берега, и мы все кричали: "Скорей! Скорей!" Но белые все равно его убили. Мы с Люськой так переживали из-за него, что даже ни в какие игры не могли играть, а только про Чапаева и говорили. Мы придумали с ней, будто Чапаев доплыл до берега, а потом собрал снова красноармейцев, сели они на коней и разогнали всех белых. А мы с Люськой будто тоже пришли к Чапаеву, он нам дал по пулемету, и мы строчили из него без всякого промаха. Но потом поспорили с ней, кто убьет генерала, который целился прямо в Чапаева, и перестали про это говорить. А то бы мы опять подрались.
Тетя Зина говорит, что мы очень разные. И правда. Если, например, мы играем в карты и Люська останется дурой три раза подряд, то она сразу говорит, что ей надоело и неохота больше играть. А когда я проигрываю хоть десять раз, хоть сто, она только радуется и ни за что меня не пожалеет.
А еще сильнее мы ссоримся из-за сказок. Я очень люблю сказки, особенно страшные. И Люська любит. Но когда мы прочитаем сказку, она обязательно начинает говорить, что там все выдумало и в жизни так не бывает. Откуда она знает? Подумаешь, какая умная нашлась. Да я сама в деревне видела настоящую бабу Ягу, нам с Валькой Сенька ее показал. Она ходила по лесу с клюкой, вся сгорбленная и в черном платке, искала детей, чтобы съесть. Мы с Валькой еле успели убежать, даже ягоды просыпали. Я уверена, что Люська поверила про бабу Ягу, потому что у нее даже плаза вытаращились от страха, но она ни за что не сознается. Такая упрямая. Я знаю, кто ее портит - ее сестра Верка.
Эта противная Верка любит перед нами фасонить, что мы маленькие, а она большая и все уже понимает. Она сказала нам, что дети родятся из живота. Вот дура какая! Люська ей верит, а я - ни за что! Просто она не может сочинить настоящую сказку, вот и придумывает всякие глупости.
Жалко все-таки, что мы живем не в сказках, а просто так. Мне бы очень хотелось быть принцессой. Я согласна даже побыть немножко лягушкой, чтобы потом превратиться в царевну. Только не в царицу. Царицы и цари плохие. У нас в стране тоже раньше был царь, давно-давно, когда меня еще не было. Правда, я нисколечко не вру. Люська тоже сначала не верила, мы ходили вместе спрашивать у Лидии Климентьевны, и только тогда она поверила.
Вообще в жизни бывает иногда совсем, как в сказке.
В Новый год тетя Зина водила меня на елку в клуб. Там было так красиво, что я даже испугалась. Я раньше не знала, что елки могут быть такие высокие. Она, наверно, была в десять раз выше нашего дома и так вся сверкала, что я боялась к ней подойти. Другие дети вертелись вокруг нее, даже трогали украшения потихоньку. Тетя Зина сказала:
- Подойдем поближе к елке. Что ты все жмешься ко мне?
Но я боялась. И мне совсем не хотелось трогать елку. Мне хотелось только смотреть и слушать. Две девочки, наряженные в настоящие длинные костюмы, подошли к самому Деду Морозу и стали с ним разговаривать. Я чуть не лопнула от зависти. Но им можно, потому что они были в костюмах. А на мне платье было самое обыкновенное, даже не нарядное. Я в нем в детский сад ходила просто так.
Раньше у меня тоже были красивые платья, мне их мама шила, но теперь я из них выросла. Бабушка мне сшила одно платье, но папа ее отругал: зачем она его срамит, обрядила девчонку, как попадью, подол висит по самые пяты. Бабушка стала оправдываться, что я расту и что не на один же год шить. Бабушка и себе такие длинные шьет, чтоб хватило, наверно, на целых десять лет. Но мне тоже не нравятся такие платья.
Вот и получилось, что все дети пришли на елку нарядные, а я одна как замарашка. А сюда нельзя так приходить, потому что тут праздник.
Люська, конечно, меня бросила, прилипла к девочкам в костюмах и тоже полезла к Деду Морозу. Но Дед Мороз не такой бессовестный, как она. Он хотел, чтобы все одинаково веселились, и позвал детей в круг. Все начали петь, хлопать в ладошки, дружиться вокруг себя - в общем делали все, что им говорил Дед Мороз: ходили то в одну сторону, то в другую, танцевали, рассказывали стихи.
Мне было очень завидно.
Тетя Зина хотела поставить меня в круг, но я вцепилась в нее двумя руками и чуть не заплакала.
Потом медведь привез на санках громадный мешок, и Дед Мороз стал раздавать всем подарки. Они были в разноцветных корзиночках, и он еле успевал доставать их из мешка, потому что все кричали: мне! мне! Мне тоже очень хотелось получить подарок, я боялась, что мне не хватит, но все равно не подошла. Только когда все разошлись, тетя Зина подвела меня к Деду Морозу и сказала, что мы остались без подарка. Он очень удивился, дал мне розовую корзиночку и погладил меня по голове. Я думала, что рука у него холодная, как снег, а она, оказывается, совсем теплая.
В корзиночке было много наложено всякой всячины, но бабушка все вытряхнула и спрятала, чтобы я не съела все сразу, а после выдавала но одной штучке. Жадина! По одной штучке совсем почти не вкусно. Помногу - в сто раз вкусней. Но я не спорила: взрослые все понимают по-другому.
Зато тетя 3ина принесла мне скоро новое платье. Купила материал и отнесла шить портнихе. У меня никогда еще не было такого красивого платья: само все бежевое, а грудь зеленая и на ней вышита бабочка. Бабушка поругала тетю Зину: "Зачем девчонке такое дорогое? Одно баловство. А через год мало будет, и сносить не успеет, Хоть бы запасу побольше сделала. Зря только деньги на ветер выбросила."
Глупая бабушка, нашла чего жалеть - деньги! Да я видела, я ходила с нею в кооператив, она там дала продавщице один рубль, а продавщица ей наложила вместо него целую кучу всяких денег. Так и еще можно наменять. Подходить ко всем продавцам и менять.
Только не в кино. Бабушка дала мне тридцать копеек на кино. Кассирша оторвала билет, а сдачи не дала. Все ушли, и кино уже началось, а я все стояла и ждала. Кассирша увидала меня и спросила, чего мне надо. Я сказала: сдачу. Но она все равно не дала, сказала, что с тридцати копеек не положено, и велела идти смотреть кино.
Я полкино проплакала. Конечно, может, только взрослым положено давать сдачу. Но, может, она просто вредная и любит обижать маленьких. Маленьких вообще часто обижают. Но не все. Вот тетя Зина никогда меня не обижает, и мне не велит. Мы с Люськой бегали дразнить дурочку. Она сидит на первом этаже у окна, и если ее подразнить, она начинает кричать и ругаться. Тетя Зина узнала и сказала, что это очень жестоко, что у дурочки несчастная мать, она совсем измучилась с нею, стала седая, как старуха. И что дурочкой быть не стыдно, это болезнь, а дразнить стыдно.
И правда, мне сделалось очень стыдно. Тетя Зина еще не знала, что мы с Люськой один раз набросали а комнату дурочки камней. А это я и без тети Зины знала, что стыдно. И почему это так бывает: знаешь, что плохо, а делаешь?
Вот и взрослые тоже. К Люське на квартиру приехали ночью какие-то люди и увели с собой ее отца. С тех пор она его не видела. Мать ее говорит, что он уехал в командировку, но Люська все слышала и знает, что мать врет. И соседка ей сказала, что ее папу увезли в тюрьму.
У Генки, который нас всегда дразнит, отец сошел с ума. Он боялся, что за ним тоже придут эти люди, все ночи не спал и ждал, а потом сошел с ума. Я спросила бабушку, почему эти люди всегда приходят ночью. Бабушка сказала:
- Потому что днем такие дела делать стыдно, - и стала вздыхать и креститься. Я больше ее не спрашивала, потому что когда она крестится, она ничего не слышит. А сама подумала: "Стыдно, а делают. Почему?"
У тети Зины брата тоже посадили в тюрьму. Я слышала, как бабушка шепталась с папой. Они думали, что я сплю, а я днем не сплю, а притворяюсь.
Бабушка уговаривала папу жениться, потому что тетя Зина хорошая женщина и привязала к себе девчонку. А папа сказал, что он уже думал над этим, но он не может, из-за того что у нее брат сидит, и если он женится на тете Зине, то их всех могут пересажать - и его, и тетю Зину, и дядю Петю, а то и Федора еще потянут, и куда она тогда денется со мной. Бабушка стала удивляться, за что же папу-то могут забрать, если он пошел за них еще сопливым мальчишкой и дослужился до большого командира, две шпалы носит. Но папа сказал, что теперь время такое, всего можно ожидать, что не такие головы полетели, по три, по четыре ромба люди носили. И вообще сейчас армию чистят и под него тоже начали копать. Иначе, зачем они дедушкой интересовались, где служил, да за что сослали. Хорошо еще, что дедушку красные мобилизовали, а не белые. Могло бы ведь и так получиться. Бабушка совсем расстроилась и стала ругать всяких балабольщиков, в которых вселился сатана и которые и есть самые вредные вредители, потому что они дела не делают, только звонят, и людей с толку сбивают. Ничего, придет время, все предстанут перед богом, безо всяких портфелей, господь скорее разберет, кто чистый, а кто нечистый, и всем воздаст по заслугам. Папа вдруг рассердился и велел бабушке поменьше болтать языком, особенно с попами, если не хочет, чтобы его арестовали.
Я думала, что я тоже сойду с ума. Я даже ночью просыпалась, иногда ходила к папиной постели, посмотреть, тут ли он. Но папу не арестовали. Его только исключили из партии. Он всю ночь не спал, бабушка от него не отходила. Он ее отсылал, но бабушка сказала: какой теперь сон, если на нем лица нет; она уйдет, а он еще какую-нибудь глупость над собой сделает.
Мне стало страшно, и я вылезла из постели. Папа увидал меня, взял на руки и прижался ко мне лицом. Лицо у него было мокрое и щекотное от слез.
Я спросила:
- Папа, почему бабушка говорит, что у тебя лица нет?
Папа поцеловал меня и сказал бабушке:
- Успокойся, мать, иди спать. Не оставлю я вас одних. Утром папа не пошел на работу. Я бы тоже осталась дома, но папа не разрешил. Зато вечером он пошел со мной гулять, и я была очень довольна. Я хотела спросить про тех с тремя ромбами, у которых отлетели головы, но папа был грустный все время и неразговорчивый, и я не решилась. Мне стало скучно и захотелось к Люське, но я не бросила папу. Ему ведь тоже скучно было одному без партии. Никто к нему не приходил, только один дяденька, тоже с двумя шпалами, и они подолгу разговаривали, а папа писал. Потом кто-то вступился за папу, наверно, тот дяденька, и его включили назад в партию.
У нас в детском саду тоже так было один раз. Мы ходили на прогулку, а у Вовы Мухина болели уши, и его не взяли. В тот день на третье у нас были яблоки. Они лежали на большом блюде. Когда нам стали раздавать, у одного яблока оказался откушенный бок. Все подумали на Вову, начали его срамить. А он отпирался и плакал. Все равно ему ничто не поверил, и когда стали играть в испорченный телефон, его не приняли. На другой день нам всем было стыдно за это, потому что пришла мама Кости Ключевского и сказала, что это Костя откусил яблоко, он ей дома во всем сознался. Тогда мы включили Вову Мухина в игру, а Костю исключили.
Нина Лепешкина спросила:
- А вдруг бы Костя не признался?
Лидия Климентьевна сказала:
- Так не бывает. Мы живем в советской стране, и наши дети растут честными и смелыми. Только надо быть сразу честным и смелым, а не ждать, пока за тебя других накажут.
Костя стоял весь красный и смотрел в пол. Нам стало жалко его, и мы сказали:
- Он больше так не будет.

Светлана Новикова