Глава 19 “Утро после сна о лошадке”

— Мне приснился странный сон, — сказала я, пока Ленка ковырялась в кофемашине. — Там была деревянная лошадка. Она лежала в коробке. Смотрела на меня. И я будто… вспомнила что-то, но проснулась, не успев понять, что именно.

Ленка резко обернулась.
— Подожди. Какая лошадка?
— Маленькая. Деревянная. Белая, с облезлой краской. У неё одно ухо треснуто.
— Настя… — Ленка посмотрела на меня пристально. — Ты серьёзно? Ты правда её не помнишь?
— Что помнить?
— Эту лошадку тебе подарили на шестой день рождения. Ты её везде с собой таскала. Даже в школу. А потом… ты её просто спрятала. Сказала, что она тебе больше не нужна.

Я замерла.
— Что?..
— Она должна быть где-то здесь. В ящиках или в тумбочках. Я тогда помогала тебе упаковываться перед переездом. Давай поищем. Думаю, ты вспомнишь. Я хочу, чтобы ты вспомнила сама.

Мы начали рыться в старых коробках. Запах пыли, бумажных фотографий и прошлых лет окутал меня, будто пледом. Ленка молчала — только перекладывала вещи, осторожно, как будто боялась задеть мои воспоминания.

И вдруг…
— Нашла, — сказала она тихо.
Она стояла с ней в руках — той самой лошадкой из сна. Белая, облупленная, с трещиной на ухе. Живая. Тёплая.

Я взяла её.
Руки задрожали. Меня бросило в жар.
Это была она. Лошадка.
Та самая. Маленькая, с одним оторванным глазом. Рыжая грива. Я провела рукой по её шкурке — и что-то щёлкнуло внутри.
— Ты здесь была всё это время... — прошептала я.

Я вспомнила.
Я увидела себя маленькой. Я прижимаю лошадку к груди и говорю:
«Я буду тебя защищать. Я твоя хозяйка. Я всё смогу».
В детстве я её обожала. Спала с ней, разговаривала. Она была моим «другом по тяготам». И мама шутила: «Настя и её лошадь всё тащат». И в какой-то момент мне стало стыдно. Быть той, кто всё тащит. Быть «лошадью». Быть… слишком взрослой.

Потом — другой кадр. Мне лет тринадцать. Я бросаю эту же лошадку в ящик и шепчу:
«Я больше не хочу тащить всё на себе. Я устала быть сильной. Устала быть этой… кобылой.»
Я спрятала игрушку и решила больше не быть слабой или сильной? Забыла о себе. Стерла свою нежность. Именно тогда я начала «быть правильной». «Удобной». Жить по инструкциям.

Сейчас я держала её в руках — и не могла сдержать слёз.
— Прости, — сказала я. — Прости, что предала тебя. Себя.

И вдруг пришла мысль:
Я начала исчезать гораздо раньше, чем исчез Алексей.
Слёзы жгли глаза. Я сжала лошадку. Прошлое оживало во мне. И, как ни странно, не ломало, а собирало заново.

— Знаешь, — прошептала я, глядя на лошадку, — я ведь всю жизнь тащу. И всех. И всё. А теперь... может, пора перестать?
— Нет, — ответила Ленка. — Пора перестать бояться. И начать — жить.

Я сидела с этой облезлой игрушкой на коленях, как будто это было не дерево — а что-то гораздо более хрупкое. Что-то, что я сама в себе сломала, и только сейчас начала чинить.
Ленка молчала. Она, кажется, понимала: это не про лошадку. Это про меня.
— Мне тогда казалось, что быть сильной — значит молчать, терпеть и тащить.
— А теперь? — тихо спросила она.
— А теперь я думаю… может, я тогда просто сломалась.

Пауза.
— И если я действительно хочу найти Лёшу, — я посмотрела на подругу, — мне сначала надо… найти себя.
Мы замолчали.

Внезапно, когда я снова провела пальцем по боку лошадки, я почувствовала, что внутри игрушки что-то есть. Как будто... пустота не совсем пустая.
Пальцами я нащупала маленькую щель сбоку, с внутренней стороны. Сначала подумала, что это трещина в дереве, но потом поддела ногтем — и отодрала тонкую крышечку.
Внутри оказался маленький, сложенный вчетверо листок бумаги.
Я развернула его. Почерк был Лешин.
«Ты нашла её — значит, ты на верном пути.
Скоро всё поймёшь.
Не бойся.
Иди. Я рядом.»

Я сидела с запиской в одной руке, с лошадкой в другой — и плакала. По-настоящему.
Потому что это был Леша. Его слова. Его почерк. Он знал. Он что-то знал.
— Лена... — я протянула ей записку.
Она прочла, не говоря ни слова. Потом кивнула.
— Он как будто оставил тебе хлебные крошки, да? По дороге назад к себе.
— Да.
— Подожди… — она напряглась. — А та фраза, помнишь, в его тетради? Где он писал:
«Найди то, что я оставил там.
Только не забудь себя по дороге.»

Я резко вскинула голову.
— Точно. Это оно. Это и было «то, что он оставил».
— Получается, он не просто исчез. Он хотел, чтобы ты что-то вспомнила.
— Но что? И зачем?
— Не знаю. Но, похоже, тебе и правда придётся пройти этот путь самой.

Я посмотрела на лошадку. На трещину. На записку. И вдруг поняла, что я уже иду. Пусть медленно, пусть на ощупь — но иду.
И, наверное, это и есть самое главное.
Впервые за много дней я не спешила. Я не хваталась за телефон. Не проверяла сообщения. Не металась от мысли к мысли.
Я просто стояла у окна, с лошадкой в руке, и смотрела на утренний свет. Он был мягкий. Тёплый. Такой, каким бывает весенний свет, когда ты ещё не знаешь, будет ли всё хорошо, но веришь, что может быть.
— Ты что, улыбаешься? — сказала Ленка, войдя на кухню.
Я действительно улыбалась.
— Кажется, я просыпаюсь, — сказала я.
Ленка села напротив и хмыкнула:
— Значит так. У нас теперь новый этап расследования? Или ты хочешь ещё поплакать и погладить свою деревянную пони?
— У нас, — ответила я, — новый этап.
— О! Наконец-то ты заговорила как главная героиня, а не как жертва. Ну что, детектив, с чего начнём?
Я посмотрела на лошадку, на окно, на чайник, который уже вскипал — и на подругу, которая, как всегда, была рядом. И впервые за всё это время подумала не «что со мной не так», а «куда я хочу пойти дальше».