О музыке. И о жизни...

Представьте себе картину: на сцену перед полным залом выходит музыкант. Садится к роялю, сгорбившись «хуже, чем Гленн Гульд», и… ничего не происходит. Минуту, две, три… В зале начинается ропот? Нет! Люди благоговейно молчат. И только уже минут через пять раздаётся чей-то негромкий голос: «Давай с гаммы до мажор?».

Как вы думаете, что я только что описал?

У Михаила Юрьевича Лермонтова есть такое четверостишие:

Есть речи – значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Простыми словами оно указывает на сложную и важную вещь. Вот люди сидят в кинотеатре. Взрослые люди, у всех заботы, дети, долги, проблемы… А они плачут из-за того, что героине не везёт в любви, и музыка печальная. Делать им больше нечего?

Для чего существует искусство ? Чтобы отвлекать нас от дел? Чтобы дать отдохнуть, и «с новыми силами за работу»? Нет, серьёзно? Подумайте!

Вот попали несколько человек на необитаемый остров. Один инженер, другой плотник, третий рыболов, или агроном, или географ, или астроном – может определить их местоположение по звёздам, или моряк, или просто силач… а четвёртый – пианист! Чем он займётся? Как поможет товарищам?

Но, если искусство нужно людям «для отдыха» и «чтобы развеяться», то какая разница между умельцем клоуном, играющим одновременно на гитаре, барабане и на трубе – и великим исполнителем? Зачем вообще нужно великое искусство? «Если результат один, зачем платить больше?»

Лермонтов там дальше в стихотворении пишет, что прервёт молитву и покинет битву, услышав такую «речь». (А он, кстати, был хорошим и храбрым офицером, сегодня бы сказали «офицером спецназа» – командовал сотней казаков особого назначения.) Выходит, власть «тёмной, ничтожной речи» над ним абсолютна, если ради неё он презреет долг? Она сильнее всех принятых в обществе и культуре установок?

А не страшно ли это? Ведь точно так же действуют на человека наркотики! Может, ну его тогда, это искусство, без него проживём?

Или должна существовать где-то сила, способная быть сильнее любых обязательств, любых привязанностей?

(В Евангелии меня всегда смущали слова Христа «пусть мёртвые хоронят своих мертвецов». Напомню, это сказано человеку, который хотел последовать за Христом, но просил сперва дать ему один день, чтобы похоронить отца… Умом-то понятно, почему Он так сказал, – а душой?)

Прежде чем попытаться ответить на эти вопросы, позвольте рассказать, что было дальше в той истории с музыкантом, с которой мы начали.

– Давай с гаммы до мажор! – подсказал кто-то из зала.

Музыкант просидел ещё несколько секунд, низко склонясь над клавишами, потом словно нехотя поднял правую руку... и действительно нажал большим пальцем «до» второй октавы.

Говорят, этот случай произошёл на одном из выступлений Кейта Джаррета. Пианиста, одинаково хорошо исполнявшего и баховские «Вариации Гольдберга», и полуторачасовые свободные импровизации.

Вариации и «Хорошо темперированный клавир» – это наслаждение для ума. Здесь каждый следующий звук не случаен, «всё выверено», включая строго дозированные «неожиданности». А что такое свободная импровизация?

Иногда говорят «музыка рождается ниоткуда». Неправда, музыка всегда рождается откуда-то, хоть из гаммы до мажор. А вот что она будет делать, родившись… Этого порой не знает никто, и прежде всего – сам музыкант. (Кем будут наши дети? Как сложится их жизнь?)

Вам хотелось когда-нибудь войти в понравившуюся картину? Шагнуть в неё, прикоснуться рукой к изображённым предметам, ощутить их запах… Пройти дальше? Узнать, куда ведёт эта улица? Наверное, подобное чувство должен испытывать путешественник: что там за изгибом реки? А за повтором дороги? А за линией горизонта? Никогда ведь не знаешь наверняка. В этом смысл импровизации. «Мы не знаем – и поэтому интересно».

(А когда слушаем вариации Баха – знаем. Догадываемся. И интересно поэтому. Догадались? Это приятно, значит, мы молодцы! Не угадали? Ещё лучше – когда человек удивляется, он умнеет.)

В литературе, в писательском мастерстве, есть «две методы». Первая – писатель продумывает весь план произведения до мелочей, все характеры, все события, а потом садится и записывает. Вторая – «загорается» каким-нибудь мимолётным впечатлением, и – «рука к перу, перо к бумаге». В этом случае писатель сам не знает, что будет дальше, – и ему так же интересно писать, как нам бывает интересно читать.

Недостаток этого способа очевиден: а ну как вдохновение «не вывезет»? Что если «за повторотом реки» ничего нет – вода и вода? А недостаток первого способа в том, что когда всё происходит по плану, не может случиться чуда. Не произойдёт того, до чего ты бы сам никогда не додумался.

Из всего сыгранного Джарретом, одна импровизация стоит особняком. И не только для меня, хотя для меня это один из любимейших феноменов музыки, я обязательно «вспоминаю» о нём раз в несколько лет и, начав слушать, не могу остановиться, и удивляюсь – почему мне это не надоело? Почему снова, как в первый раз? «Кёльнский концерт» – это то самое чудо, которое произошло не по плану.

Говорят «алмаз рождается под давлением». Иногда бывает так: есть все условия для работы, а результата нет. Тут наоборот, условий не было совершенно. Джаррет плохо себя чувствовал. Рояль поставили мало того, что не тот, так ещё и расстроенный! И даже некоторые клавиши западали. А Джаррет сел – и сыграл «Кёльнский концерт».

Не знаю, как вам покажется эта музыка. Для меня она – как будто за очередным изгибом реки вдруг открылся Рай.

Пожалуй, пора заканчивать своё «путешествие в неизвестность», а то слишком много воды скопилось за поворотами. Кейт уже старенький, несколько лет назад у него был удар. Он больше не выступает. Но люди так ему благодарны и так его любят, что говорят: даже если Джаррет соберётся настучать одним пальцем «У Мери был барашек», мы придём и заполним зал.

Да, так для чего же нужно искусство? Высокое искусство? Не буду больше нудить, скажу словами одного ростовского рэпера: «Есть вещи на порядок выше».

Выше нас и выше нашего понимания. Выше всего, что мы способны вообразить и допустить. Об этом нужно вспоминать иногда. Чтобы продолжалось, а не схлопывалось, «исполнив предназначение», человечество. Чтобы было куда расти нашим детям. Чтобы жить.