Айлинон-10
Глава десятая
“Подарок”, попавший в цель
Бал продолжался своим чередом. Кавалеры приглашали девиц на вальс, те, потупив очи долу, приседали и протягивали ручку, за которую кавалер и вёл девушку в круг...
Но не всем так везло. Некоторые барышни изнывали от скуки - так как кавалеры некоторые предпочитали сидеть чаще в буфете, обсуждая каждую из девиц. Зато все три сестрицы пользовались бешенным успехом, у них все танцы были расписаны до самого последнего. То ли сказывалось то, что они считались хозяйками бала, поэтому из чувства благородства кавалеры вились вокруг них, то ли ещё чего, но уже к середине бала все три сестрицы сбились с ног и сидели за столиком у буфета, обмахиваясь веерами. Два кавалера неизменно дежурили за их спинами и ухаживали изо всех сил, бегая то за соком, то за вкусняшкой, в виде пирожного почти с ноготок величиной. В основном, гоняла всех Эванжи, но приносили они всё всем трём.
Две младшие старались глаз не поднимать и рта не открывать, закрываясь по самые глаза расписными веерами. Хоть платья и были у них разными - как по фасону, так и по цвету, но схожесть девушек отметили все. Маркизе Эмтимэне это страшно не нравилось, она злилась невероятно, но, поскольку, сама и озвучила, что девушка - племянница и приехала на недельку погостить, то приходилось делать хорошую мину при плохой игре.
Маркиз же был чрезвычайно доволен и добродушно поздравил “племянницу” с успехом первого выхода, пусть и в местный, но свет. И строго оглядывал то и дело из-под бровей мужскую часть приглашённых. Вот и сейчас, девицы сидели у буфета, а эти двое всё крутятся и крутятся вокруг них. Один, повыше и посимпатичнее, так точно всё пытается что-то нашептать “нечаянной”. Маркиз подобрался поближе и услышал наглые призывы куда-то там в саду уединиться. Он шумно себя обнаружил, уселся с дочерями за столик и крикнул слуге принести ему винца, "того самого". Потом нагнулся к Мильке и прошептал:
- Смотри, Милли, никуда и ни с кем. Выдам замуж, делай потом, что хочешь. Но желательно, уважать мужа.
- Да, дядюшка, я так и поступлю, - лукаво глянула на него из-за веера Айлин, потому что он перепутал их и сделал наставление ей.
По её хихиканью маркиз понял, что обманулся и рассмеялся, погрозив пальцем:
- Озорницы!
Обернулся к кавалерам и строго предупредил:
- Никаких уединений с моими девочками. Иначе... - он строго насупил брови. - Только в зале и нигде больше. И никаких фривольностей.
Мужчины стушевались, развели руками, типа, мы тут не при чём, и быстро ретировались.
- Ну, папенька, - недовольно надула губки Эванжи, - вы так всех женихов нам распугаете!
- Жених должен стоять со всем уважением от вас на расстоянии, как минимум, одного шага, а не тереться... хм... позади спины, - рассердился маркиз. - И потом, съездите на отбор, посмотрите, может, там кого более достойного приглядите.
Он отпил из бокала принесённое вино, разумеется, лонгвильское, и снова стал добродушным папенькой.
- Идите, танцуйте, стрекозы, пока есть время. Но помните о чести имени и своего, и моего.
Все три присели перед ним и упорхнули. Эванжи с досадой быстро обмахивалась веером:
- Папенька совсем с ума сошёл со своими нравоучениями! Мы уже достаточно взрослые, чтобы своим умом жить.
- Зря ты так, сестрица, он печётся о нас, о нашем благополучии, чтобы не попали в неприятности, - несколько насмешливо ответила ей Айлин. - Но хочешь жить своим умом, пожалуй, сделай одолжение.
- Ах, Айлинон, ты несносна, как и папенька... - но тут вдруг девушка увидела направленный на неё взгляд молодого человека и тут же послала ему из-под веера томный призыв, блеснув глазами. Мужчина улыбнулся и пошёл к ней через залу. Уже уходя навстречу кавалеру, Эванжи шепнула им обеим:
- А вы сидите с папенькиной опекой в старых девах!
Девушки переглянулись и, засмеявшись, закружились, взявшись за руки. Но недолго они оставались вдвоём, к ним тоже уже неслись рысью два кавалера.
... Ужин, почти в двенадцать ночи, прошёл весело и непринуждённо, молодёжь веселилась, смеялась, перешучивалась, делясь впечатлениями о танцах: девушки шушукались о кавалерах, а те перемигивались с ними и жали втихаря пальчики под столом тем, кто сидел рядом. Девушки все были такие нарядные, красивые, в разноцветных облаках кружев, шёлка, атласных лент, ажурных вставок, аромата духов, что молодые люди просто теряли головы от всего этого.
После ужина играли в фанты: кавалеры целомудренно загадывали поцелуи в щёчку, пожать пальчики, а девушки дарили свои платочки, веера, ленты. Скоро уже объявят последний, прощальный, вальс и молодые люди спешили насладиться этими последними минутами мнимой близости.
Маркиза выловила одного из мужчин и, зажав его в очередной нише, выговаривала злющим голосом:
- Ну и что? Вы так и не выполнили условия сделки!
- Да невозможно даже подойти к ней! Вы обещали обеспечить мне встречу наедине, но около неё постоянно или маркиз, супруг ваш, или вторая ваша дочь, Айлинон, или кавалеры, что беспрестанно приглашают на танцы! Не могу же я их убить, чтобы соблазнить вашу племянницу.
- Вот досада... - пробормотала женщина, кривя губы, - так хотелось девушку... пристроить. А вам она, как, понравилась? Может, по приезде нашем с отбора, присмотритесь к ней повнимательней? Приезжайте, граф, будем вам рады!
Граф кивнул и поспешил откланяться. Про себя решил, что ноги его тут не будет. Столько натерпелся унижений. Хотя... Казна отцова пуста... Может, за этой маркизой или кто она там, дадут хоть что-то? Да, надо подумать, надо...
Вечер подходил к концу. Отгремели аккорды последнего вальса, музыканты, утирая мокрые лбы, собирали инструменты, кареты одна за другой уже отбывали, когда раздался внезапно шум в саду и оттуда выскочил один из молодых людей и вприпрыжку помчался на конюшню, так как, по всей видимости, прибыл верхом. С кем он уединился, не было понятно, так как девицу увели в дом через заднее крыльцо, чтобы никто не видел и ненароком не опозорил её.
Шустрого ловеласа перехватили на конюшне работники замка и увели в “холодную”, разбираться, и на этом скандал замяли. Вскоре разъехались последние гости и в замке установилась относительная тишина.
Маркиза быстро поднялась в будуар старшей дочери. Она влетела туда, как фурия, и впервые в жизни набросилась на дочь, надавав ей пощёчин.
- Что ты натворила? Как ты могла? - шипела она, отвешивая одну оплеуху за другой. - Хорошо, что именно папенька увидел и пресёк этого негодяя! Кто он? Говори, мерзавка!
Эванжи ревела и пыталась закрыть лицо от материного гнева.
- Мы ничего такого не делали! Только сидели на скамейке в саду под кустами роз, теми, что вы сажали, - тут же польстила она маменьке, но та не смилостивилась.
Толкнув дочь на кровать, уселась рядом и продолжала шипеть негромко, чтобы не давать повода для прислуги посплетничать, и щипала её за голые места на руках. И, вот они, следы преступления! На шее у девушки красовалась отметина аристократического поцелуя! Мать от всей души врезала ей снова и, кажется, перестаралась - Эванжи упала навзничь и кровь пошла носом. Маркиза пришла, наконец, в себя, и запоздало испугалась. Сбегав в ванную комнату, намочила в воде полотенце, приложила дочери к носу и заплакала вместе с ней. Так их и застал маркиз.
- Что, рыдаете? Рыдайте, несчастные! - воскликнул он, потрясая над их головами кулаками, - потому что выйдет теперь ваша дочь за первого встречного! Кто тот, кто тебя целовал и щупал? Я ещё не смотрел, он сидит в холодной. До утра бы продержать, но вдруг из влиятельных. Для острастки посидит ещё пару часов и отпущу. Так кто он?
- Граф Олив Стреклайн, - кое как прогнусавила Эван.
- Кто???
Супруги переглянулись, мать ахнула и закрыло лицо руками.
- Кто бы сомневался, - процедил сквозь зубы взбешённый маркиз и вышел. Но перед уходом сказал супруге:
- Сами расскажете, драгоценная супруга, или мне предоставите эту честь?
За сим вышел и хлопнул с треском дверью.
- Что всё это значит, маменька? - дрожащим голосом спросила Эванжи. - О чём папенька толкует?
Маркиза прикусила губу и, резко встав, выскочила из комнат дочери.
- Потом... Завтра.
Она умчалась к себе, упала на постель, прихватив попутно с комода мятные капли, нюхательную соль с платочком и так пролежала часа два, не двигаясь.
Разговор с дочерью созрел и так не вовремя... Что делать? Как преподнести ей такую нелицеприятную весть? Конечно, надо обставить всё как-то так, чтобы выпутаться и остаться невиновной, в общем... Да, так будет лучше. Маркиза тряхнула головой и решительно поднялась. Спать ложиться не имело смысла, уже занималась заря и женщина отправилась к дочери.
Разговор прошёл в слезах и соплях. Маркиза выставила графа, отца этого молодого прощелыги, соблазнителем и даже, о, боги! насильником! Она отбивалась, но потом сомлела и потеряла сознание...
- А потом оказалось, что я в интересном положении... Маркиз простил меня, и, хвала богам, разрешил оставить тебя со мной. И я ни о чём не жалею! То есть... о том, что ты родилась! Я так люблю тебя, дорогая!
Дочь сначала продолжала подвывать, но потом вдруг подняла голову и уставилась на мать:
- Выходит, маменька, я такая же “нечаянная”, как и Милька?
- Ну... маркиз к тебе всегда был... милостив. Он же дал тебе и титул, и приданое... А у Мильки этой ничего за душой как не было, так и не будет! Всего-то - надо было вести себя осмотрительно, Эван!
- То-то вы вели себя осмотрительно! Небось, напропалую кокетничали с этим... графом... Вот вам и результат! Фи, маменька, как вы могли!
Эванжи вскочила с кровати, на которой всё ещё лежала, и отсела от матери в кресло. Она кусала губы, зажимая платочком разбитый и опухший нос, и думала... Какой кошмар! И как этот графчик смог её уговорить! Что бы и, правда, потерпеть до отбора! Поедет теперь она на него или все шансы пропали? Кто знает о том, что произошло? Родные... Которые и не все, как оказалось, родные. Уууу... Она снова заплакала. А ещё этот... братец, как оказалось... Такой же, как его папаша, ловелас!
- Маменька, я ведь теперь не смогу на отбор ехать, - завывала девушка, - этот, граф Олив, он же всё расскажет! И опозорит меня на весь свет!
- Не расскажет, папенька... хм... маркиз, он всё устроит, вот увидишь!
Папенька-маркиз, и правда, занимался тем, что улаживал скандальное дело. Он вызволил основательно продрогшего графа из “холодной” и, усадив на жёсткую скамью напротив себя в “казематной”, где содержалась под арестом нашкодившая прислуга, втолковывал любителю срывать невинные поцелуи, что он теперь в полной власти у хозяина дома. За нанесение оскорбления он имеет полное право его взять к себе на отработку на целый год или посадить в тюрьму - а это, как минимум, три года.
- Но есть третий вариант.
Перепуганный и клацающий зубами, готовый на все условия, граф спросил:
- К-к-какой... трет-т-тий?
- Я сейчас составлю договор между нами и вы подпишете его. Если хоть кто-то узнает о том, что у вас тут произошло с... одной из моих дочерей, то я имею полное право посадить вас в тюрьму, но уже на пять лет. Если попытаетесь сбежать, то, уверяю вас, ничего из этого не выйдет. Вы у меня будете на виду всегда, даже ночью. Имейте это в виду. Опозорите мою семью, я опозорю и уничтожу вашу. Положения и денег мне не занимать. Всё понятно?
Граф, не задумываясь, закивал головой и, чуть успокаиваясь, сказал:
- Несите договор. Слово чести, что никто не узнает ничего!
Маркиз Гаерутдин тут же сел за стол и стал строчить пером по бумаге.
- Чести, ага, откуда она в этом семействе... - буркнул он себе под нос.
Наконец, бумага была написана и, пробежав её глазами, граф поставил свою подпись. Маркиз Мо’Блан поставил свою и закрепил двумя печатями. Одна была обычная, сургучная, а вторая странная, больше похожая на овальной формы орех, но явно подпиленный с одного конца. Сдув, якобы, крошки с договора, маркиз убрал бумагу в стол и, завязав глаза графу Оливу, вывел его наружу. Затем долго водил по замку, явно доставляя себе удовольствие тем, как молодой нарушитель то и дело спотыкался и ударялся о разные углы, пока не довёл его к воротам. Там ему вывели коня, посадили на него и только тогда разрешили снять повязку. Сорвав её, граф ускакал, так и не оглянувшись больше. Но всю дорогу ломал голову, почему ему не предложили напрашивающийся в таких случаях вариант - жениться на девице?
Девица же, с распухшим носом, не явилась ни на завтрак, который был поздним, ближе к обеду, ни на, такой же поздний, обед. Бегала к ней только маменька, пытаясь задобрить и успокоить. Эванжи объявила голодовку, ссылаясь, что нет аппетита. Впрочем, его и не было - для всех неприятностей она обнаружила тот гнилой плод у себя на подошве, застрявший у каблука. Она, разумеется, снова выкинула его, на этот раз прямиком в камин. Он распался, охваченный пламенем, и с треском рассыпался на искры, выдав порцию вони. Она распахнула все окна, обрызгала все вещи, постель и себя духами и, запершись в будуаре, сидела, уставившись в одну точку на бюро. Эван сумела сложить дважды два и понять, что отрабатывает маменькину незавидную карму. Вытащила оставшиеся два Эвеллона. Сжечь так же, как первый? Хотелось бы думать, что, уничтожив первый - чёрный и гнилой, она “отработала” первую часть маменькиного дурно пахнущего “шлейфа” и прониклась уважением к маркизу, которого не могла теперь называть папенькой, как раньше, за то, что не “объявил” мать и не выгнал с позором. Именно это и держало её в комнатах - стыд и за маменьку, и за себя.
С матерью она больше не разговаривала и в приготовлении к отъезду участия не принимала. Она уже боялась этого отбора. Что-то там её ждёт? Перед ней всё так же лежали два подарка - коричневый и зелёный. Махнула рукой - с судьбой не поспоришь: выбросит или сожжёт, может сделать этим ещё хуже.
- “Буду выбрасывать по мере исполнения”, - решила, наконец, девушка и снова спрятала подарки от родового древа.
И только сейчас дошло, что оно ей никак не может быть родовым...
продолжение... https://www.stranamam.ru/post/14963521/
“Подарок”, попавший в цель
Бал продолжался своим чередом. Кавалеры приглашали девиц на вальс, те, потупив очи долу, приседали и протягивали ручку, за которую кавалер и вёл девушку в круг...
Но не всем так везло. Некоторые барышни изнывали от скуки - так как кавалеры некоторые предпочитали сидеть чаще в буфете, обсуждая каждую из девиц. Зато все три сестрицы пользовались бешенным успехом, у них все танцы были расписаны до самого последнего. То ли сказывалось то, что они считались хозяйками бала, поэтому из чувства благородства кавалеры вились вокруг них, то ли ещё чего, но уже к середине бала все три сестрицы сбились с ног и сидели за столиком у буфета, обмахиваясь веерами. Два кавалера неизменно дежурили за их спинами и ухаживали изо всех сил, бегая то за соком, то за вкусняшкой, в виде пирожного почти с ноготок величиной. В основном, гоняла всех Эванжи, но приносили они всё всем трём.
Две младшие старались глаз не поднимать и рта не открывать, закрываясь по самые глаза расписными веерами. Хоть платья и были у них разными - как по фасону, так и по цвету, но схожесть девушек отметили все. Маркизе Эмтимэне это страшно не нравилось, она злилась невероятно, но, поскольку, сама и озвучила, что девушка - племянница и приехала на недельку погостить, то приходилось делать хорошую мину при плохой игре.
Маркиз же был чрезвычайно доволен и добродушно поздравил “племянницу” с успехом первого выхода, пусть и в местный, но свет. И строго оглядывал то и дело из-под бровей мужскую часть приглашённых. Вот и сейчас, девицы сидели у буфета, а эти двое всё крутятся и крутятся вокруг них. Один, повыше и посимпатичнее, так точно всё пытается что-то нашептать “нечаянной”. Маркиз подобрался поближе и услышал наглые призывы куда-то там в саду уединиться. Он шумно себя обнаружил, уселся с дочерями за столик и крикнул слуге принести ему винца, "того самого". Потом нагнулся к Мильке и прошептал:
- Смотри, Милли, никуда и ни с кем. Выдам замуж, делай потом, что хочешь. Но желательно, уважать мужа.
- Да, дядюшка, я так и поступлю, - лукаво глянула на него из-за веера Айлин, потому что он перепутал их и сделал наставление ей.
По её хихиканью маркиз понял, что обманулся и рассмеялся, погрозив пальцем:
- Озорницы!
Обернулся к кавалерам и строго предупредил:
- Никаких уединений с моими девочками. Иначе... - он строго насупил брови. - Только в зале и нигде больше. И никаких фривольностей.
Мужчины стушевались, развели руками, типа, мы тут не при чём, и быстро ретировались.
- Ну, папенька, - недовольно надула губки Эванжи, - вы так всех женихов нам распугаете!
- Жених должен стоять со всем уважением от вас на расстоянии, как минимум, одного шага, а не тереться... хм... позади спины, - рассердился маркиз. - И потом, съездите на отбор, посмотрите, может, там кого более достойного приглядите.
Он отпил из бокала принесённое вино, разумеется, лонгвильское, и снова стал добродушным папенькой.
- Идите, танцуйте, стрекозы, пока есть время. Но помните о чести имени и своего, и моего.
Все три присели перед ним и упорхнули. Эванжи с досадой быстро обмахивалась веером:
- Папенька совсем с ума сошёл со своими нравоучениями! Мы уже достаточно взрослые, чтобы своим умом жить.
- Зря ты так, сестрица, он печётся о нас, о нашем благополучии, чтобы не попали в неприятности, - несколько насмешливо ответила ей Айлин. - Но хочешь жить своим умом, пожалуй, сделай одолжение.
- Ах, Айлинон, ты несносна, как и папенька... - но тут вдруг девушка увидела направленный на неё взгляд молодого человека и тут же послала ему из-под веера томный призыв, блеснув глазами. Мужчина улыбнулся и пошёл к ней через залу. Уже уходя навстречу кавалеру, Эванжи шепнула им обеим:
- А вы сидите с папенькиной опекой в старых девах!
Девушки переглянулись и, засмеявшись, закружились, взявшись за руки. Но недолго они оставались вдвоём, к ним тоже уже неслись рысью два кавалера.
... Ужин, почти в двенадцать ночи, прошёл весело и непринуждённо, молодёжь веселилась, смеялась, перешучивалась, делясь впечатлениями о танцах: девушки шушукались о кавалерах, а те перемигивались с ними и жали втихаря пальчики под столом тем, кто сидел рядом. Девушки все были такие нарядные, красивые, в разноцветных облаках кружев, шёлка, атласных лент, ажурных вставок, аромата духов, что молодые люди просто теряли головы от всего этого.
После ужина играли в фанты: кавалеры целомудренно загадывали поцелуи в щёчку, пожать пальчики, а девушки дарили свои платочки, веера, ленты. Скоро уже объявят последний, прощальный, вальс и молодые люди спешили насладиться этими последними минутами мнимой близости.
Маркиза выловила одного из мужчин и, зажав его в очередной нише, выговаривала злющим голосом:
- Ну и что? Вы так и не выполнили условия сделки!
- Да невозможно даже подойти к ней! Вы обещали обеспечить мне встречу наедине, но около неё постоянно или маркиз, супруг ваш, или вторая ваша дочь, Айлинон, или кавалеры, что беспрестанно приглашают на танцы! Не могу же я их убить, чтобы соблазнить вашу племянницу.
- Вот досада... - пробормотала женщина, кривя губы, - так хотелось девушку... пристроить. А вам она, как, понравилась? Может, по приезде нашем с отбора, присмотритесь к ней повнимательней? Приезжайте, граф, будем вам рады!
Граф кивнул и поспешил откланяться. Про себя решил, что ноги его тут не будет. Столько натерпелся унижений. Хотя... Казна отцова пуста... Может, за этой маркизой или кто она там, дадут хоть что-то? Да, надо подумать, надо...
Вечер подходил к концу. Отгремели аккорды последнего вальса, музыканты, утирая мокрые лбы, собирали инструменты, кареты одна за другой уже отбывали, когда раздался внезапно шум в саду и оттуда выскочил один из молодых людей и вприпрыжку помчался на конюшню, так как, по всей видимости, прибыл верхом. С кем он уединился, не было понятно, так как девицу увели в дом через заднее крыльцо, чтобы никто не видел и ненароком не опозорил её.
Шустрого ловеласа перехватили на конюшне работники замка и увели в “холодную”, разбираться, и на этом скандал замяли. Вскоре разъехались последние гости и в замке установилась относительная тишина.
Маркиза быстро поднялась в будуар старшей дочери. Она влетела туда, как фурия, и впервые в жизни набросилась на дочь, надавав ей пощёчин.
- Что ты натворила? Как ты могла? - шипела она, отвешивая одну оплеуху за другой. - Хорошо, что именно папенька увидел и пресёк этого негодяя! Кто он? Говори, мерзавка!
Эванжи ревела и пыталась закрыть лицо от материного гнева.
- Мы ничего такого не делали! Только сидели на скамейке в саду под кустами роз, теми, что вы сажали, - тут же польстила она маменьке, но та не смилостивилась.
Толкнув дочь на кровать, уселась рядом и продолжала шипеть негромко, чтобы не давать повода для прислуги посплетничать, и щипала её за голые места на руках. И, вот они, следы преступления! На шее у девушки красовалась отметина аристократического поцелуя! Мать от всей души врезала ей снова и, кажется, перестаралась - Эванжи упала навзничь и кровь пошла носом. Маркиза пришла, наконец, в себя, и запоздало испугалась. Сбегав в ванную комнату, намочила в воде полотенце, приложила дочери к носу и заплакала вместе с ней. Так их и застал маркиз.
- Что, рыдаете? Рыдайте, несчастные! - воскликнул он, потрясая над их головами кулаками, - потому что выйдет теперь ваша дочь за первого встречного! Кто тот, кто тебя целовал и щупал? Я ещё не смотрел, он сидит в холодной. До утра бы продержать, но вдруг из влиятельных. Для острастки посидит ещё пару часов и отпущу. Так кто он?
- Граф Олив Стреклайн, - кое как прогнусавила Эван.
- Кто???
Супруги переглянулись, мать ахнула и закрыло лицо руками.
- Кто бы сомневался, - процедил сквозь зубы взбешённый маркиз и вышел. Но перед уходом сказал супруге:
- Сами расскажете, драгоценная супруга, или мне предоставите эту честь?
За сим вышел и хлопнул с треском дверью.
- Что всё это значит, маменька? - дрожащим голосом спросила Эванжи. - О чём папенька толкует?
Маркиза прикусила губу и, резко встав, выскочила из комнат дочери.
- Потом... Завтра.
Она умчалась к себе, упала на постель, прихватив попутно с комода мятные капли, нюхательную соль с платочком и так пролежала часа два, не двигаясь.
Разговор с дочерью созрел и так не вовремя... Что делать? Как преподнести ей такую нелицеприятную весть? Конечно, надо обставить всё как-то так, чтобы выпутаться и остаться невиновной, в общем... Да, так будет лучше. Маркиза тряхнула головой и решительно поднялась. Спать ложиться не имело смысла, уже занималась заря и женщина отправилась к дочери.
Разговор прошёл в слезах и соплях. Маркиза выставила графа, отца этого молодого прощелыги, соблазнителем и даже, о, боги! насильником! Она отбивалась, но потом сомлела и потеряла сознание...
- А потом оказалось, что я в интересном положении... Маркиз простил меня, и, хвала богам, разрешил оставить тебя со мной. И я ни о чём не жалею! То есть... о том, что ты родилась! Я так люблю тебя, дорогая!
Дочь сначала продолжала подвывать, но потом вдруг подняла голову и уставилась на мать:
- Выходит, маменька, я такая же “нечаянная”, как и Милька?
- Ну... маркиз к тебе всегда был... милостив. Он же дал тебе и титул, и приданое... А у Мильки этой ничего за душой как не было, так и не будет! Всего-то - надо было вести себя осмотрительно, Эван!
- То-то вы вели себя осмотрительно! Небось, напропалую кокетничали с этим... графом... Вот вам и результат! Фи, маменька, как вы могли!
Эванжи вскочила с кровати, на которой всё ещё лежала, и отсела от матери в кресло. Она кусала губы, зажимая платочком разбитый и опухший нос, и думала... Какой кошмар! И как этот графчик смог её уговорить! Что бы и, правда, потерпеть до отбора! Поедет теперь она на него или все шансы пропали? Кто знает о том, что произошло? Родные... Которые и не все, как оказалось, родные. Уууу... Она снова заплакала. А ещё этот... братец, как оказалось... Такой же, как его папаша, ловелас!
- Маменька, я ведь теперь не смогу на отбор ехать, - завывала девушка, - этот, граф Олив, он же всё расскажет! И опозорит меня на весь свет!
- Не расскажет, папенька... хм... маркиз, он всё устроит, вот увидишь!
Папенька-маркиз, и правда, занимался тем, что улаживал скандальное дело. Он вызволил основательно продрогшего графа из “холодной” и, усадив на жёсткую скамью напротив себя в “казематной”, где содержалась под арестом нашкодившая прислуга, втолковывал любителю срывать невинные поцелуи, что он теперь в полной власти у хозяина дома. За нанесение оскорбления он имеет полное право его взять к себе на отработку на целый год или посадить в тюрьму - а это, как минимум, три года.
- Но есть третий вариант.
Перепуганный и клацающий зубами, готовый на все условия, граф спросил:
- К-к-какой... трет-т-тий?
- Я сейчас составлю договор между нами и вы подпишете его. Если хоть кто-то узнает о том, что у вас тут произошло с... одной из моих дочерей, то я имею полное право посадить вас в тюрьму, но уже на пять лет. Если попытаетесь сбежать, то, уверяю вас, ничего из этого не выйдет. Вы у меня будете на виду всегда, даже ночью. Имейте это в виду. Опозорите мою семью, я опозорю и уничтожу вашу. Положения и денег мне не занимать. Всё понятно?
Граф, не задумываясь, закивал головой и, чуть успокаиваясь, сказал:
- Несите договор. Слово чести, что никто не узнает ничего!
Маркиз Гаерутдин тут же сел за стол и стал строчить пером по бумаге.
- Чести, ага, откуда она в этом семействе... - буркнул он себе под нос.
Наконец, бумага была написана и, пробежав её глазами, граф поставил свою подпись. Маркиз Мо’Блан поставил свою и закрепил двумя печатями. Одна была обычная, сургучная, а вторая странная, больше похожая на овальной формы орех, но явно подпиленный с одного конца. Сдув, якобы, крошки с договора, маркиз убрал бумагу в стол и, завязав глаза графу Оливу, вывел его наружу. Затем долго водил по замку, явно доставляя себе удовольствие тем, как молодой нарушитель то и дело спотыкался и ударялся о разные углы, пока не довёл его к воротам. Там ему вывели коня, посадили на него и только тогда разрешили снять повязку. Сорвав её, граф ускакал, так и не оглянувшись больше. Но всю дорогу ломал голову, почему ему не предложили напрашивающийся в таких случаях вариант - жениться на девице?
Девица же, с распухшим носом, не явилась ни на завтрак, который был поздним, ближе к обеду, ни на, такой же поздний, обед. Бегала к ней только маменька, пытаясь задобрить и успокоить. Эванжи объявила голодовку, ссылаясь, что нет аппетита. Впрочем, его и не было - для всех неприятностей она обнаружила тот гнилой плод у себя на подошве, застрявший у каблука. Она, разумеется, снова выкинула его, на этот раз прямиком в камин. Он распался, охваченный пламенем, и с треском рассыпался на искры, выдав порцию вони. Она распахнула все окна, обрызгала все вещи, постель и себя духами и, запершись в будуаре, сидела, уставившись в одну точку на бюро. Эван сумела сложить дважды два и понять, что отрабатывает маменькину незавидную карму. Вытащила оставшиеся два Эвеллона. Сжечь так же, как первый? Хотелось бы думать, что, уничтожив первый - чёрный и гнилой, она “отработала” первую часть маменькиного дурно пахнущего “шлейфа” и прониклась уважением к маркизу, которого не могла теперь называть папенькой, как раньше, за то, что не “объявил” мать и не выгнал с позором. Именно это и держало её в комнатах - стыд и за маменьку, и за себя.
С матерью она больше не разговаривала и в приготовлении к отъезду участия не принимала. Она уже боялась этого отбора. Что-то там её ждёт? Перед ней всё так же лежали два подарка - коричневый и зелёный. Махнула рукой - с судьбой не поспоришь: выбросит или сожжёт, может сделать этим ещё хуже.
- “Буду выбрасывать по мере исполнения”, - решила, наконец, девушка и снова спрятала подарки от родового древа.
И только сейчас дошло, что оно ей никак не может быть родовым...
продолжение... https://www.stranamam.ru/post/14963521/





Комментарии
↑ Перейти к этому комментарию
↑ Перейти к этому комментарию
Вставка изображения
Можете загрузить в текст картинку со своего компьютера: